-- Чем они это доказывают? Я жила для них, а разве они для меня живут? Кто живет для меня?
-- Так и должно быть, -- доказывает Дуня. -- Ты бы и не хотела, чтобы было иначе. Ты радуешься за своих детей, как наша мать радовалась за нас... Так и должно быть.
-- Странная справедливость! -- сердится Ольга Сергеевна. -- Странная справедливость, что мне только заботы да горе!
-- А разве ты не была счастлива? Разве ты одинока? Разве ты в чем-нибудь нуждаешься?
-- Много ты понимаешь! -- вскрикивает Ольга. -- У тебя не было ни мужа, ни детей. У тебя даже зубы никогда не болели... Много ты понимаешь в жизни, что берешься говорить. Ты не жила.
-- Да, это правда, я не жила, -- покорно подтверждает Дуня.
Уже третью весну встречает она в доме сестры. Третий раз цветет сирень, поют соловьи. Егор Иванович и Ольга Сергеевна точно оживают весной. Он проявляет даже некоторую заботу о своей наружности, которая когда-то была очень привлекательна: приводит в порядок волосы и бороду, редко показывается в халате и как-то особенно молодцевато выпрямляется и подергивает больной ногой. На лице его часто блуждает мечтательная улыбка, и он любит воспоминать эпизоды из давно минувших лет. Но рассказать то, что ему хотелось бы рассказать, -- некому. Случается, что он пробует пооткровенничать с Дуней.
-- Вот я вам расскажу, сестрица, -- говорит он. -- Вы не думайте, что я тогда уже был женат. Нет! Боже сохрани... Я тогда еще и не знал, какая-такая будет у меня жена, и поэтому за грех не считаю... Знаете пословицу: "быль молодцу не укор"? Ну-с, так вот... Жили мы тогда в губернском городе, и вот, слышим, приехал к нам цирк. Звери, клоуны, лошади, все, как должно быть, ну и... наездницы... Одна худая такая, вертлявая, волосы рыжие, пушистые... Этакая, черт ее знает, ядовитая!.. Я страсть таких женщин люблю! С ними вот как держи ухо востро! Проведут, обманут, надуют, вокруг пальца обовьют да еще насмеются. И жестокости в них, и алчности, и бесстыдства столько, что привыкнуть нельзя! Каждый раз диву даешься. Ну, и ловки, и хитры!!. Словом, занимательнее не надо. Тут и красота значения не имеет... Я, знаете, узнаю таких женщин по одной повадке: и глядит она, и двигается как-то особенно. Одним взглядом, одним движением так сразу свою хищную натуру и выдает. Да если она к тому же умна, ну, хоть погибать из-за нее -- и то не жалко... Как увидал я эту наездницу рыжую... Батюшки!.. Ольга на сносях была и в цирк со мной не пошла... Уже она никуда не показывалась...
Вдруг Егору Ивановичу становится почему-то неловко. Дуня глядит на него чуть-чуть смеющимися, ясными глазами, и этот взгляд заставляет его заметить свою оплошность. Свой рассказ он кончает торопливо, скомкано и весьма неправдоподобно. Ему досадно за свою рассеянность и экспансивность. До своей болезни он, конечно, не дал бы такого промаха. До болезни, всего три года тому назад, он чувствовал себя еще таким молодым, бодрым... Ему досадно и грустно, и так как он сознает, что Дуня не верит скромному и добродетельному концу его рассказа, он пускается на хитрость.
-- И вообразите, сестрица, ничего этого не было... И я все это сейчас выдумал. Взял да и выдумал... И цирк, и наездницу рыжую. А вот вы и поверили и попались.