Дуня молчит, глядит на звезду, и обыкновенно ясное и спокойное лицо ее отражает какую-то внутреннюю тревогу.
-- Никогда я не была хорошенькой! -- неуверенно возражает она. -- Разве такие хорошенькие бывают? И какое значение имеет красота? Помните, вы мне про наездницу рассказывали? "Рыжая, вертлявая, ядовитая, жестокая, жизни за нее не жалко". За такую-то не жалко... Вот, значит, какие нужны... A я никогда никому не была нужна. Я -- "сестра". Если не я, так другая. И всем все равно: я или другая. И молода я была...
-- А, признайтесь, влюблены были? Ведь из-за любви и в "сестры" пошли? Что? Ведь поймал я вас?..
Егор Иванович лукаво подмигивает и грозит пальцем. Он не видит лица Дуни и не замечает, как вся ее фигурка съежилась, поникла.
-- А толкуете о каком-то оправдании жизни, -- смеясь, продолжает он. -- Влюблены... Вот это я понимаю! И чтобы осудить -- ни-ни! Я, знаете, всегда широко смотрел, без предрассудков...
-- Барыня проснулись! -- испуганно докладывает горничная, выбегая на крылечко. -- Зовут вас, сердятся.
-- А ты скажи, что я в конторе. Скажи -- в конторе, -- шепотом приказывает барин. -- С приказчиком, мол, заняты и сейчас придут.
После ужина, за которым Егор Иванович покорно ест простоквашу, муж и жена идут спать. Дуня тоже уходит к себе. Из ее комнатки -- дверь на маленький, увитый зеленью балкон. Эта дверь открыта, и в комнате свежо и пахнет весной и сиренью. Дуня выходит на балкон. Поет соловей; кричат лягушки. Небо темное и все сплошь усеяно звездами. В саду на куртине белеют яблони, осыпанные цветом.
Дуня стоит, смотрит, и ей кажется, что она рада, что ее жизнь прошла, что все прошло.
О, Бог с ней, с этой жизнью, со всеми ее тревогами, желаниями, печалями, болезнями!.. Нагляделась она на нее достаточно, хотя сама прошла стороной. Когда-то и она мечтала, надеялась, горячо вымаливала себе счастья. Сколько унижения в этих женских мечтах и мольбах, когда нет удачи! Одно воспоминание о них так долго-долго причиняет стыд и боль. И было время, когда ее собственное существование казалось ей каким-то позорным бременем, когда она презирала себя. Теперь она спокойна. Она нашла свое место в жизни вне личного счастья, она нашла применение своим силам. У нее есть своя цена, без которой так унизительно всякое существование. И ничего больше не вернется: ни жалость к себе, ни сомнения, ни смутные тревоги. Жизнь прошла. Все прошло...