-- Если идетъ хорошо, то хорошо кончится,-- соображалъ онъ и при словѣ "кончится" чувствовалъ жгучее, почти несбыточное счастье.
Обратно онъ ѣхалъ вмѣстѣ съ докторомъ и слушалъ, какъ тотъ сопѣлъ и всхрапывалъ, поминутно засыпая и просыпаясь на ухабахъ.
Прочитавъ записку Софьи Сергѣенны, Николай Михайловичъ сперва отказался ѣхать и только пообѣщалъ быть часа черезъ два; Глѣбовъ сталъ упрашивать его и вытащилъ чуть не насильно.
Стало свѣтать. Подъѣзжая къ дому, Глѣбовъ подумалъ, что увидитъ сейчасъ одутловатое лицо швейцара и его вялый, равнодушный взглядъ.
-- У насъ швейцаръ боленъ,-- замѣтилъ онъ вслухъ.
Николай Михайловичъ проснулся.
-- Ахъ, это тотъ... Знаю,-- сказалъ онъ,-- ему не нынче-завтра капутъ.
-- Отчего? -- спросилъ Глѣбовъ.
-- У него сердце не въ порядкѣ.
Они сошли съ извощика и вошли въ подъѣздъ. Докторъ сдалъ свою шубу швейцару и внимательно глянулъ ему въ лицо.