-- Да ничего, ты разкажи, какая она? разспрашивалъ Петръ Ивановичъ.-- Черноволосая или бѣлокурая, высокая?
-- Черноволосая и высокая, и изъ себя смуглая, а разказать этого словами никакъ невозможно, потому такихъ и словъ вовсе нѣтъ. Смуглота эта, напримѣръ, вѣдь тоже бываетъ разная: у кого она съ прочернью, землистая, а у Анны Ивановны она словно бы сквозь сливки просвѣчиваетъ, и пушокъ этта легкій прелегкій, вотъ словно какъ на аломъ цвѣточкѣ изморозь по росѣ такая бываетъ. Никогда Мытищева барышня противъ нея красотой не можетъ взять. Только вѣдь что жь такого? лицомъ точно что взяла, а состоянія самаго бѣднѣйшаго, все равно воспитанница какая. Отецъ ихній даже совсѣмъ слабаго ума человѣкъ, словно бы кто спортилъ его...
-- Какъ такъ испортилъ? спросилъ, зѣвнувъ, Петръ Ивановичъ.
-- Такъ, порча въ немъ въ разсужденіи разсудка есть, объяснилъ Тимоша.-- Отъ книжекъ это: какъ вышли они въ отставку, стали все книжки читать, и такъ къ этому занятію пристрастились что умомъ очень слабы стали. Потому книжки опять бываютъ разныя.... Все у себя въ свѣтелкѣ затворившись сидятъ -- либо книжку читаютъ, либо опять съ инструментами всякими занимаются; много у нихъ всего этого, страсть! Генералъ Мытигцевъ понимаютъ что они словно слабый ребенокъ, не запрещаютъ имъ этого. И что только про нихъ въ народѣ разказываютъ, не переслушаешь!
Глаза Петра Ивановича были закрыты: онъ или задремалъ подъ болтовню Тимоши, или нарочно опустилъ вѣки чтобы наперсникъ отца его догадался удалиться. И маленькій человѣчекъ дѣйствительно догадался, беззвучно вышелъ изъ комнаты и молча прошмыгнулъ мимо петербургскаго камердинера, проводившаго его презрительнымъ взглядомъ.
IV.
На другой день огромная коляска, четверней на выносъ, съ гайдуками на запяткахъ и ѣздовыми верхомъ по обѣимъ сторонамъ, отвезла Ивана Евграфовича съ сыномъ въ усадьбу Ларіона Ипатьича Мытищева. Иванъ Евграфовичъ любилъ въ подобныхъ случаяхъ соблюдать старинную торжественность; онъ пріодѣлся въ давно не надѣванный парадный мундиръ, напудрился и повѣсилъ на шею бѣлый Георгіевскій крестъ, котораго былъ одинъ изъ первыхъ кавалеровъ. Въ этомъ нарядѣ его массивная фигура, съ гладко-выбритымъ лицомъ и расчесанными бѣлыми прядями волосъ, связанными на затылкѣ въ пудренную косичку -- въ этотъ яркій солнечный день, съ блиставшею серебромъ сбруей, новыми ливреями и выхоленными, сытыми конями, имѣла совершенно праздничный, вельможный видъ.
Коляска подвигалась рысцой по грунтовой дорогѣ, облитой блескомъ безоблачнаго полудня. Молодаго вершника такъ и подбрасывало въ его тряскомъ сѣдлѣ; не лучше было и ѣздовымъ, которые должны были трястись тоже рысцой, не смѣя поднять лошадей въ галопъ. Гайдуки, вытянувшись во весь свой трехаршинный ростъ, качались какъ куклы на запяткахъ, не смѣя обронить слова и задерживая дыханіе. Иванъ Евграфовичъ любилъ, какъ уже сказано, чтобы въ парадныхъ случаяхъ все было парадно и по стрункѣ....
"И Ларіонъ Ипатьичъ тоже должно-быть приготовился, ждетъ", думалъ онъ, заранѣе любуясь какъ онъ подкатитъ съ гайдуками къ генералъ-аншефскому крыльцу и введетъ молодцоватаго сына въ раззолоченный залъ вельможнаго сосѣда....
Но едва только коляска стала огибать березовую опушку, за которою уже рукой подать до усадьбы, какъ изъ лѣса послышался звукъ рога, мелкій березнякъ и орѣшникъ затрещали, и горбоносый донской жеребецъ вынесъ на дорогу широкоплечаго, изсиня-смуглаго всадника, въ зеленомъ полувоенномъ кафтанѣ и длинныхъ сапогахъ. За нимъ, въ разсыпную, повыскакала изъ-за опушки цѣлая псарня, съ борзыми на сворахъ.