-- Да так, что, может быть, мне предстоит вступить в эту семью, -- объяснил он.
Дылда почувствовал, что кровь горячей волной прилила ему к сердцу.
-- Вот как! -- произнес он, усиливаясь овладеть дрогнувшим голосом.
-- Н-да-с, да-с! -- подтвердил Балунин. -- Только это между нами, мы этого пока не разглашаем. От вас я не скрыл, потому что знаю ваши дружеские чувства к этой бесподобной семье.
Дылда, все более бледневший, теперь раскраснелся от разгоравшегося в нем волнения.
-- И что же... вы уже объяснились? Это дело решенное? -- спросил он сорвавшимся голосом.
Балунин, притворно или на самом деле, не замечал его волнения. Он снова мигнул и сделал таинственное движение указательным пальцем по воздуху.
-- В этих случаях бывает, что дело решено, хотя объяснения не было, и бывает, что объяснение было, а дело остается нерешенным, -- ответил он загадочно. -- А во всяком разе, позвольте рассчитывать, что когда ваш покорный слуга обзаведется теплым гнездышком, то вы в этом гнездышке будете своим человеком, и за нашим скромным столом всегда будет стоять для вас прибор...
Лицо Дылды горело.
"Да никогда! Да как он смеет!" -- хотелось ому вскрикнуть, но он чувствовал спазм в горле, а в руках такое ощущение, как будто ему непременно нужно было побить этого ненавистного, самоуверенного, рисующегося своей удачей, человека. И побить публично, при всех, -- так побить, чтобы после неслыханного скандала он не смел бы и думать о женитьбе на порядочной девушке.