Уже въ одну слилися тѣнь.
Чернѣй и чаще боръ глубокій...
Какія грустныя мѣста!
Ночь хмурая, какъ звѣрь стоокій,
Глядитъ изъ каждаго куста...
Если мы обратимся къ источнику такихъ, какъ выражался другой поэтъ, сострастныхъ отношеній Тютчева къ природѣ, мы должны будемъ признать что эти отношенія питались, кромѣ общаго художественнаго содержанія всей натуры поэта, сознаніемъ глубокаго разлада между его внутреннимъ міромъ и тѣми нравственными и политическими явленіями за которыми Тютчевъ признавалъ значеніе какъ за господствующимъ теченіемъ въ исторіи европейскаго общества XIX вѣка. Мы еще возвратимся къ политическому міросозерцанію и общественнымъ симпатіямъ Тютчева; теперь замѣтимъ только что эти симпатіи, глубоко враждебныя торжествующимъ идеямъ времени, заставляли Тютчева все болѣе и болѣе уходить въ себя и искать дружественныхъ стихій внѣ того общества съ которымъ онъ молился разнымъ богамъ. По общительности своей натуры, питавшей въ немъ постоянную потребность свѣта, толпы, онъ никогда не могъ сдѣлаться мизантропомъ или анахоретомъ, но въ немъ были тайники которые онъ бережно охранялъ отъ чужаго взгляда; были такія струны которыя требовали отвѣта и на которыя не отвѣчалъ даже тотъ высшій міръ европейской интеллигенціи гдѣ онъ провелъ свои лучшіе годы. Здѣсь одинъ изъ источниковъ того душевнаго разлада который неоднократно выраженъ имъ въ его поэзіи, въ особенности въ слѣдующемъ общеизвѣстномъ стихотвореніи:
Душа моя -- элизіумъ тѣней!
Тѣней безмолвныхъ, свѣтлыхъ и прекрасныхъ,
Ни замысламъ годины буйной сей,
Ни радостямъ, ни горю не причастныхъ.