И съ каждымъ днемъ уходитъ дымомъ,
Такъ постепенно гасну я
Въ однообразьѣ нестерпимомъ...
О небо, еслибы хоть разъ
Сей пламень развился по волѣ,
И не томясь, не мучась долѣ,
Я просіялъ бы и погасъ!
Еще прежде чѣмъ публика могла вполнѣ ознакомиться съ поэзіей Тютчева, въ литературныхъ кружкахъ утвердилось мнѣніе что этотъ поэтъ, написавшій такъ немного и такъ мало заботившійся о своей авторской репутаціи, тѣмъ не менѣе имѣлъ большое вліяніе на нашу поэзію послѣ-Пушкинскаго періода. Между вѣкомъ Пушкина и послѣдующимъ движеніемъ, Тютчевъ служилъ живою связью, живымъ поэтическимъ посредникомъ. Его творчество, такъ мало похожее на стихотворную профессію, исходило изъ той же непосредственной артистической потребности какъ и у Пушкина; въ его стихахъ часто слышались еще Пушкинскіе звуки; но вмѣстѣ съ тѣмъ въ нихъ отражается уже та потребность рефлексіи, которая сдѣлалась однимъ изъ признаковъ новой поэзіи. Философскій элементъ входитъ уже въ самыя раннія его произведенія, и притомъ впервые въ нашей поэзіи. Уже одно это обстоятельство должно было поставить Тютчева въ положеніе очень вліятельное въ средѣ новыхъ поэтовъ, и дѣйствительно вліяніе его на нихъ замѣтно почти въ той же мѣрѣ какъ и вліяніе Гейне -- этого другаго вдохновителя нашей поэзіи сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ. Тютчевъ самъ не подчинился авторитету нѣмецкаго поэта, внутреннее содержаніе котораго было совершенно противоположно его собственнымъ началамъ, и обстоятельство это не осталось безъ результата для нашей поэзіи. Вліяніе Тютчева представляло значительный противовѣсъ вліянію Гейне, смягчало его, вносило въ его страдальческіе и отрицающіе мотивы извѣстную гармонію. Тютчевъ былъ сынъ той же эпохи, той же цивилизаціи какъ я Гейне, его умъ угнетала та же тревожная потребность рефлексіи и анализа, но въ немъ очень сильно сказалась его славянская природа, которая не можетъ успокоиться на одной ненависти и отрицаніи и въ которой всегда сохраняется нѣчто женственное. На чужбинѣ, окруженный подавляющими впечатлѣніями европейской культуры, которой онъ никогда не былъ притомъ враждебенъ, Тютчевъ явилъ въ своей поэзіи элементы преимущественно присущіе русскому духу и русскому чувству. Мы уже не говоримъ о его стихотвореніяхъ позднѣйшаго періода, все содержаніе которыхъ коренится въ глубоко-національной идеѣ: но даже въ произведеніяхъ его молодости, чуждыхъ всякой политической мысли, замѣтно сказываются чисто русскіе мотивы. Таковы ласковое и такъ-сказать любовное отношеніе къ природѣ, непосредственная потребность олицетворенія ея въ милыхъ и нѣжныхъ образахъ, тонкое пониманіе простоты, постоянное предпочтеніе скромныхъ и даже унылыхъ картинъ всему яркому и грандіозному. Пейзажъ Тютчева по всей справедливости долженъ быть названъ русскимъ пейзажемъ, хотя его гораздо чаще вдохновляла природа западной Европы. Но и въ Швейцаріи, и въ Италіи, изъ Германіи онъ неизмѣнно носилъ въ себѣ то русское чувство, которое заставляло его постигать свою родину глубже чѣмъ многіе прожившіе весь вѣкъ въ Россіи. Достаточно привести хотя бы слѣдующее стихотвореніе, въ которомъ это постиженіе русскаго духа и русской красоты выразилось съ замѣчательною силою и изяществомъ:
Эти бѣдныя селенья,
Эта скудная природа --