О вѣщая душа моя,
О сердце, полное тревоги,
О какъ ты бьешься на порогѣ
Какъ бы двойного бытія!
Въ этомъ глубоко-прочувствованномъ стихотворенія слышится уже отголосокъ того угнетающаго сознанія собственнаго безсилія которымъ страдалъ Тютчевъ всю жизнь и которое сложилось въ образъ въ приведенномъ выше стихотвореніи: Ницца. Причина этого безсилія лежала не въ одномъ, только разладѣ съ общимъ теченіемъ вѣка, но и въ свойствахъ самаго таланта Тютчева, въ сознаваемой имъ ограниченности своихъ творческихъ силъ. Онъ понималъ что эти силы не подымутся до высоты полета какимъ владѣла его мысль, и что самыя глубокія и широкія его думы, самые величавые образы лелѣянные его воображеніемъ, останутся невысказанными и невоплощенными. Онъ не могъ отдаться весь поэтическому творчеству, какъ по свойству самой натуры своей, враждебной продолжительному напряженному труду, такъ и по внѣшнимъ условіямъ своей жизни, лучшая частъ которой проведена за границей, среди обстановки наименѣе способной питать творческія потребности русскаго поэта. Самый талантъ Тютчева, чисто лирическій, въ высшей степени субъективный, былъ не въ силахъ создать что-либо большое, грандіозное, гдѣ его художественные и нравственные идеалы воплотились бы въ тѣхъ размѣрахъ въ какихъ они были присущи его духу и мысли. Разочарованіе художника сознающаго ограниченность своихъ творческихъ силъ имѣетъ въ себѣ нѣчто въ высшей степени трагическое, и, какъ кажется, именно этотъ мотивъ выразился въ одномъ изъ самыхъ сильныхъ стихотвореній Тютчева:
Какъ надъ горячею золой
Дымится свитокъ и сгараетъ,
И огнь сокрытый и глухой
Слова и строки поражаетъ --
Такъ грустно тлится жизнь моя