Между тѣмъ, едва ли какая-либо литературная жизнь до такой степени нуждается въ указаніяхъ біографическаго свойства какъ именно жизнь Тютчева. Условія при которыхъ зрѣли его поэтическій талантъ и политическая мысль такъ чрезвычайны и повидимому неблагопріятны, что развитіе этого таланта и этой мысли представляютъ до сихъ поръ какую-то загадку. Мы видѣли что на девятнадцатомъ году жизни Тютчевъ уѣхалъ за границу и прожилъ тамъ двадцать два года. Припомнимъ что онъ оставилъ Россію въ эпоху когда только-что раздались первыя пѣсни Пушкина, далеко еще не предвѣщавшія въ немъ будущаго самобытнаго русскаго генія, когда образованное русское общество находилось подъ исключительнымъ вліяніемъ французской литературы, когда о русской народности никто еще не говорилъ въ Россіи, а въ русской политикѣ господствовали идеи Вѣнскаго конгресса и Священнаго Союза. И вотъ, послѣ двадцатадвухлѣтняго скитанія по чужбинѣ, при полномъ почти разобщеніи съ Россіей и при страстномъ участіи въ культурной жизни Запада, Тютчевъ возвращается въ отечество съ русскими стихотвореніями, въ которыхъ изящество формы и языка опередило поэтовъ послѣ-Пушкинскаго періода, и съ политическимъ міросозерцаніемъ основаннымъ на ясномъ пониманіи и страстной защитѣ нашихъ національныхъ интересовъ. "Какимъ же непостижимымъ откровеніемъ внутренняго духа, спрашиваетъ И. С. Аксаковъ, далась ему та чистая, русская, сладкозвучная, мѣрная рѣчь которою мы наслаждаемся въ его поэзіи? Какимъ образомъ тамъ, въ иноземной средѣ, могъ создаться въ немъ русскій поэтъ -- одно изъ лучшихъ украшеній русской словесности?.. Невольно недоумѣваешь, продолжаетъ біографъ, какимъ чудомъ, при извѣстныхъ намъ внѣшнихъ условіяхъ его судьбы, не только не угасло въ немъ русское чувство, но разгорѣлось въ широкій, упорный пламень, но еще кромѣ того сложился и выработался цѣлый, твердый, философскій строй національныхъ воззрѣній."
Чтобы заглянуть въ эти тайники, изъ которыхъ такою чистою струей била поэзія Тютчева, критикѣ остается только изучать его поэтическія произведенія и вглядѣться въ симпатичный образъ самого поэта, такъ хорошо знакомый многомъ звавшимъ его и прекрасно обрисованный біографомъ въ его почтенномъ трудѣ.
Мы упоминали что Тютчевъ былъ вполнѣ "общественный" человѣкъ и никогда не удалялся отъ среды къ которой принадлежалъ по рожденію, воспитанію и служебному положенію. За границей и въ Петербургѣ онъ былъ усерднымъ и всегда желаннымъ посѣтителемъ свѣтскихъ раутовъ. "Но не личный успѣхъ, замѣчаетъ біографъ, не успѣхи самолюбія влекли его къ свѣту. Онъ любилъ его блескъ и красивость; ему нравилась эта театральная, почти международная арена, воздвигнутая на общественныхъ высотахъ, гдѣ въ роскошной сценической обстановкѣ выступаетъ изящная внѣшность европейскаго общежитія со всею прелестью утонченной культуры; гдѣ во имя единства цивилизаціи, условныхъ формъ и приличій, сходятся граждане всего образованнаго міра какъ равноправная труппа актеровъ." Біографъ замѣчаетъ что любя свѣтъ и постоянно вращаясь въ свѣтѣ, Тютчевъ никогда не былъ тѣмъ что называется свѣтскимъ человѣкомъ. "Соблюдая по возможности всѣ внѣшнія свѣтскія приличія, онъ не рабствовалъ предъ rumu душою, не покорялся условной свѣтской морали, хранилъ полную свободу мысли и чувства. Блескъ и обаяніе свѣта возбуждали его нервы, и словно ключомъ било нарушу его вдохновенное, граціозное остроуміе. Но самое проявленіе этой способности не было у него дѣломъ тщеславнаго разчета: онъ самъ тутъ же забывалъ сказанное, никогда не повторялся и охотно предоставлялъ другимъ авторскія права на свои нерѣдко геніальныя изреченія."
Источникъ этого равнодушнаго, нетщеславнаго отношенія къ собственному я находился въ самой натурѣ поэта. "Все блестящее соединеніе даровъ, говоритъ г. Аксаковъ, было у Тютчева какъ бы оправлено скромностью, но скромностью особаго рода, не выставлявшеюся на видъ, и въ которой не было ни малѣйшей умышленности или аффектаціи."
^"Вообще, читаемъ мы въ другомъ мѣстѣ у біографа, это былъ духовный организмъ, трудно дающійся пониманію: тонкій, сложный, много остроумный. Его внутреннее содержаніе было самаго серіознаго качества. Самая способность Тютчева отвлекаться отъ себя и забывать свою личность объясняется тѣмъ что въ основѣ его духа жило искреннее смиреніе: однакожь не какъ христіанская высшая добродѣтель, а съ одной стороны, какъ прирожденное личное и отчасти народное свойство (онъ былъ весь добродушіе и незлобіе); съ другой стороны, какъ постоянное философское сознаніе ограниченности человѣческаго разума и какъ постоянное же сознаніе своей личной нравственной немощи. Преклоняясь умомъ предъ высшими истинами вѣры, онъ возводилъ смиреніе на степенъ философско-нравственнаго историческаго принципа. Поклоненіе человѣческому и было вообще, по его мнѣнію, тѣмъ лживымъ началомъ которое легло въ основаніе историческаго развитія современныхъ народныхъ обществъ на Западѣ. Мы увидимъ какъ рѣзко изобличаетъ онъ въ своихъ политическихъ статьяхъ это гордое самообожаніе разума, связывая съ нимъ объясненіе европейской революціонной эры, и какъ наоборотъ, возвеличиваетъ онъ значеніе духовно-нравственныхъ стихій русской народности."
Мы позволимъ себѣ дополнить эту характеристику одною чертой, безъ которой образъ Тютчева, намъ кажется, будетъ не полонъ. Независимо отъ личнаго смиренія лежавшаго въ основѣ его характера, такъ прекрасно обрисованнаго г. Аксаковымъ, Тютчевъ обладалъ еще въ высшей степени тѣмъ чувствомъ которое можно было назвать стыдливостью таланта. Это не то же самое что смиреніе. Пушкинъ, напримѣръ, не отличался смиреніемъ, но обладалъ стыдливостью таланта, заставлявшею его, какъ извѣстно, прикрывать свое званіе поэта званіемъ свѣтскаго человѣка и русскаго дворянина. Въ основѣ этого чувства лежитъ сознаніе что поэтическій талантъ есть нѣчто предопредѣленное, есть такое преимущество которое не пріобрѣтается никакими человѣческими стараніями и заслугами и которымъ, по этой причинѣ, не должно щеголять предъ другими. Въ этомъ чувствѣ сказывается вмѣстѣ съ тѣмъ убѣжденіе что поэзія есть тайна, въ которую не надо проникать непосвященнымъ и которая отмѣчаетъ своихъ избранниковъ особою печатью. Поэтому тотъ самый Пушкинъ который выходилъ изъ себя когда въ свѣтскомъ обществѣ его принимали какъ поэта могъ не противорѣча себѣ сказать торжественныя и гордыя слова:
Не для житейскаго волненья,
Не для корысти, не для битвъ,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуковъ сладкихъ и молитвъ!