Статья первая.
Études sur l'Histoire de l'Humanité, par Laurent. (Le Christianisme, les Barbares et le Catholicisme. Bruxelles. 1857).-- Исторія цивилизаціи въ Англіи. T. Бокля. Переводъ K. Н. Бестужева-Рюмина, изданіе г. Тиблена. Санктпетербургъ. 1863 г.
Въ лицѣ Томаса Бокля, такъ неожиданно застигнутаго смертью при самомъ почти началѣ его исполинскаго труда, историческая наука понесла невознаградимую потерю. Несомнѣнно, что ни одинъ историкъ не обладалъ такимъ оригинальнымъ умомъ и такою колоссальною начитанностью. Очень можетъ быть, что законы науки, которые отыскивалъ Вопль, не были бы имъ найдены; что при этомъ исканіи онъ уклонился бы отъ прямаго пути, и принялъ бы ложь за истину; но дѣло не въ результатѣ, а въ идеѣ, положенной въ основаніе труда, въ пріемахъ, вносимымъ въ науку, въ требованіяхъ, заявленныхъ относительно ея. Въ такихъ трудахъ, какъ "Исторія цивилизаціи Англіи", Томаса Бокля, введеніе, когда даже предисловіе, часто бываетъ важнѣе самаго текста. Здѣсь новизна и оригинальность выражаются не въ книгѣ, а въ программѣ ея. Частные выводы, критическая разработка деталей, не въ состояніи уравновѣсить метода и системы. Сущность науки заключается въ ея схемѣ.
Установивъ подобную точку зрѣнія, мы надѣемся, что читателей не удивятъ имена Лорана и Бокля, сопоставленныя въ заглавіи нашего труда. Правда, между этими писателями, съ перваго взгляда, замѣчается много существенныхъ отличій. Одинъ формулируетъ только то, что выработано его предшественниками, и не претендуетъ на широкія нововведенія; другой неутомимо -- ищетъ новаго и предаетъ осужденію все старое. Одинъ -- степенный, добросовѣстный контролеръ, кропотливо роющійся въ архивахъ, повѣряющій работы предшественниковъ и приводящій ихъ къ системѣ и единству; другой -- смѣлый реформаторъ, стремящійся проложить новые пути исторической наукѣ. Одинъ вращается въ ограниченной сферѣ политическаго анализа, другой вводитъ исторію въ широкую область естествознанія. Одинъ, въ послѣдовательномъ ходѣ исторической жизни, признаетъ руководящую идею промысла; другой ищетъ объясненія историческихъ явленій въ естественныхъ свойствахъ человѣческаго и общественнаго организма. Различій много, но сходства еще болѣе. Сходство заключается въ единствѣ воззрѣнія на историческій матеріалъ, въ отрицаніи самостоятельнаго, подавляющаго значенія факта, въ стремленіи дать преобладаніе идеѣ, системѣ. Отъ голыхъ формулъ, отъ мелкихъ, изолированныхъ данныхъ, оба автора силятся возвыситься до идеи, до системы, до философскаго построенія, однимъ словомъ -- до того, что можетъ быть названо наукою въ строгомъ смыслѣ. Вотъ почему рѣшились мы сопоставить эти два имени -- Лорана и Бокля -- рядомъ, несмотря на то, что произведенія ихъ, съ перваго взгляда, имѣютъ очень мало сходнаго. Этимъ объясняется также, почему мы выбрали ихъ предметомъ журнальной статьи: еслибъ они трактовали о фактѣ, еслибъ они бросали только новый свѣтъ на какой нибудь отдѣльный моментъ исторіи, мы, можетъ быть, прошли бы ихъ молчаніемъ, потому что всякаго рода спеціальность ума интересуетъ ту часть публики, которой преимущественно служитъ журнальная пресса; но оба наши автора -- одинъ невольно, другой сознательно -- силятся провести реформу въ наукѣ, дать иное направленіе цѣлой отрасли человѣческиххъ знаній, и потому ихъ труды должны обратить особенное вниманіе.
Кто всматривался въ современное движеніе цивилизаціи и прислушивался къ требованіямъ общественнаго мнѣнія по вопросу о народномъ воспитаніи за послѣднее десятилѣтіе, тотъ не могъ не замѣтитаодного, рѣзко выдающагося, многознаменательнаго факта, способнаго вызвать на самыя разнообразныя и противорѣчащія одно другому размышленія. Этотъ фактъ заключается въ подавляющемъ преобладаніи естественно-историческихъ наукъ надъ всѣми прочими отраслями человѣческаго знанія -- преобладаніи, грозящемъ поглотить современенъ весь циклъ наукъ математическихъ, теологическихъ, лингвистическихъ, и ограничить всю сферу умственной дѣятельности науками историческими, политическими и естественными -- изученіемъ человѣка, общества и природы, то-есть реальной дѣйствительности {Говоримъ реальной, потому что есть и нереальная дѣйствительность, наприм., математическая истина.}.
Этотъ фактъ неоспоримъ; онъ бросается въ глаза самому поверхностному наблюдателю. Статистика русскихъ и западныхъ университетовъ показываетъ, въ какой непомѣрной прогресіи возрастаетъ съ каждымъ годомъ число слушателей на естественномъ факультетѣ; и если тѣ же статистическія данныя противорѣчатъ, повидимому, нашей мысли о преобладаніи историческихъ наукъ, потому что слушатели словеснаго факультета все болѣе и болѣе рѣдѣютъ, то это происходитъ, кажется, оттого, что въ системѣ нынѣшняго университетскаго образованія исторія связана съ науками лингвистическими, съ которыми она, на самомъ дѣлѣ, имѣетъ очень мало общаго. Если мы обратимся къ библіографіи, то придемъ къ тѣмъ же самымъ выводамъ. Разверните любой нумеръ какого нибудь библіографическаго журнала -- васъ поразитъ огромный списокъ книгъ по естествовѣдѣнію, исторіи, политической экономіи; историко-политическая и естественная литература непомѣрно разрастается на нашихъ глазахъ, въ ущербъ литературѣ, другихъ наукъ.
Какъ же должны мы отнестись къ этому факту? Сожалѣть намъ или радоваться? Каждый думаетъ объ этомъ по-своему, и примиренія, повидимому, надо ждать еще въ далекомъ будущемъ. Крайніе идеалисты и романтики видятъ въ преобладаніи естествознанія признакъ неизбѣжнаго паденія общества, которому будто бы грозитъ опасность погрязнуть въ матеріализмѣ и утратить всѣ нравственные инстинкты человѣческой природы; они боятся, чтобъ общество не отказалось отъ духовной жизни, чтобъ оно не обратилось къ паганизму, къ культу вещества. Они забываютъ, что человѣческій организмъ немыслимъ безъ присутствія духовнаго начала, и въ какомъ-то непонятномъ страхѣ смотрятъ на дѣло подъ сильно увеличеннымъ угломъ зрѣнія. Въ исторіи они видятъ только критицизмъ Штрауха, въ философіи -- реализмъ Фейербаха, въ политической экономіи -- стремленіе свести человѣческую дѣятельность съ высоты нравственныхъ побужденій на интересы промышленнаго эгоизма; понятно, что они не могутъ примириться съ современнымъ движеніемъ, и враждебно относятся къ нему. Матеріалисты, напротивъ, видятъ въ этомъ движеніи залогъ будущихъ успѣховъ человѣческой мысли и вѣрнѣйшее ручательство въ томъ, что наша умственная дѣятельность направилась по прямой и торной дорогѣ.
Кто же нравъ, кто виноватъ?
Мы не беремъ на себя смѣлости рѣшать этотъ гамлетовскій вопросъ ХІX-го вѣка; для насъ это было бы тѣмъ болѣе затруднительно, что мы не раздѣляемъ ни заблужденій матеріалистовъ, ни крайнихъ увлеченій ультра-идеалистовъ. Мы можемъ сказать только, что, по нашему крайнему разумѣнію, нѣтъ причины сожалѣть о господствѣ естественно-историческихъ наукъ въ сферѣ нынѣшней умственной дѣятельности.. Мы видимъ въ этомъ только фактъ, имѣющій свое историческое оправданіе и объясненіе. Было время, когда человѣчество сидѣло за математическими выкладками, измѣряло планетные радіусы и вычисляло кульминаціи; среди этихъ странствованій въ заоблачныхъ сферахъ, ученые забывали и самихъ себя, и окружавшую ихъ природу. Было время обширныхъ теологическихъ трактатовъ и шумныхъ богословскихъ диспутовъ; было время кропотливыхъ филологическихъ изысканій и скромной лингвистической полемики. Было время, когда мы могли съ изумительной точностью высчитать часъ солнечнаго и луннаго затмѣнія, опредѣлить значеніе богословскаго термина, лингвистическаго свойства того или другаго слова, звука, а между тѣмъ не понимали минувшей судьбы человѣчества, не знали той почвы, на которой совершалось и совершается многостороннее развитіе органической жизни. Въ XVI, въ XVII вѣкѣ, это ненормальное отношеніе науки къ жизни имѣло свое историческое оправданіе: тогда мысль человѣческая не была сама въ себѣ свободна, и науку нельзя было уложить въ стройный, самостоятельный организмъ. Толчокъ, данный переворотомъ XVI-го вѣка, очень скоро высказалъ свою крайнюю несостоятельность: время, послѣдовавшее за реформаціей, было самымъ глухимъ и безплоднымъ временемъ, по крайней мѣрѣ для той страны, которой принадлежитъ иниціатива и первенствующая роль въ исторіи религіознаго переворота. Не только въ Германіи, этой классической странѣ абстрактной мысли, но даже во Франціи и въ Англіи, впродолженіе всего XVII-го и XVIIІ-го столѣтія, въ наукѣ господствовало отвлеченное, нео-схоластическое направленіе. Это было время ученаго идеализма, эпоха расцвѣта математическихъ наукъ и возрожденной алхиміи. Ньютонъ царилъ въ концѣ XVII-го и въ началѣ XVIIІ-го вѣка, точно такъ же, какъ царили Нибуръ и Гумбольдтъ въ первой половинѣ нынѣшняго столѣтія. Вмѣстѣ съ Коперникомъ и Галилеемъ, онъ намѣчалъ новые пути математической наукѣ и повершалъ старые; онъ давалъ направленіе человѣческой мысли и, наводя ее на алгебраическіе знаки и законы небесной механики, говорилъ ей: "здѣсь твоя область, здѣсь ты должна быть законодательницей". Абсолютно, онъ былъ неправъ, но относительно, въ словахъ его заключалась великая истина. Умъ человѣческій въ XVII вѣкѣ не успѣлъ еще разорвать своихъ связей съ средневѣковою эпохою; жизнь, зачинавшаася повсемѣстно, была еще въ броженіи, и спутанныя, невыяснившіяся стремленія общества отталкивали отъ себя пытливые порывы мысли, потому что они, эти стремленія, казались современникамъ слишкомъ пустыми, незначащими и безплодными. Общественная среда была слишкомъ узка и бѣдна, чтобъ приковать къ себѣ философствующій умъ человѣка;-- правительственный абсолютизмъ удалялъ отъ соціальной дѣятельности людей, стоявшихъ впереди по своимъ научнымъ стремленіямъ. Наука, какъ мы сказали, была несвободна сама въ себѣ, и не могла быть систематизирована въ стройный, самостоятельный организмъ; нельзя еще было разсуждать о томъ, что дѣйствительно, а что недѣйствительно, и поневолѣ приходилось браться за то, что само шло подъ руку. Оттого, разливъ математическихъ наукъ въ XVII вѣкѣ не зналъ предѣловъ: вся дѣятельность ума человѣческаго обратилась въ небесныя сферы, къ алгебраическому анализу; внѣ законовъ тяготѣнія, внѣ синусовъ и косинусовъ, не было пищи для мысли и творчества. Но передовые умы эпохи заранѣе еще произнесли свое осужденіе этому наплыву точныхъ наукъ, этому болѣзнному разладу мысли съ живою дѣйствительностью. Бэконъ Веруламскій еще въ XVI вѣкѣ произнесъ свой строгій, но едва-ли не справедливый приговоръ одной изъ разработаннѣйшихъ отраслей математики, астрономіи. "Наука о небесныхъ тѣлахъ (говоритъ великій философъ) очень несовершенна. Она приноситъ людямъ нѣчто въ родѣ той жертвы, какую Прометей нѣкогда принесъ Юпитеру: онъ пожертвовалъ ему бычачью рожу, набитую соломою, вмѣсто быка. Такъ и съ астрономами, когда они толкуютъ о числѣ, движеніи, положеніи небесныхъ тѣлъ. Небесный сводъ, для нихъ -- бычачья шкура: во внутренность явленій они не проникаютъ.". Это -- внѣшнее, механическое изученіе природы, на которое нападаетъ Бэконъ, въ XVII и частью въ XVIII вѣкѣ господствовало повсемѣстно. Въ лицѣ Ньютона оно нашло своего величайшаго представителя; но Ньютонъ же нанесъ и рѣшительный, смертельный ударъ своей системѣ и своей наукѣ: надо было только довести математическое построеніе вселенной до высшей степени теоретическаго совершенства, чтобы разомъ высказалась вся его несостоятельность. "Механическое разсматриваніе природы -- говоритъ одинъ писатель -- несмотря на колоссальный успѣхъ ньютоновской теоріи, не могло удержаться; первый сильный протеста, противъ исключительно-механическаго воззрѣнія раздался въ химическихъ лабораторіямъ. Химія осталась вѣрнѣе бэконовской методѣ, нежели всѣ отрасли естественныхъ наукъ; эмпирія царила въ ней, это правда, по она оставалась почти во всемъ свободною отъ разсудочныхъ теорій и насильственныхъ притѣсненій предмета: химія добросовѣстно склонялась передъ признанною ею объективностью вещества и его свойствъ. Но протестъ, болѣе мощный, раздался съ другой стороны. Лейбницъ, тоже великій математикъ, по и великій мыслитель съ тѣмъ вмѣстѣ, поднялся противъ исключительнаго механико-матеріалистическаго воззрѣнія. "Въ Лейбницѣ -- говоритъ черезъ нѣсколько строкъ тотъ же авторъ -- мы встрѣчаемъ перваго идеалиста, въ которомъ что-то близкое, родственное, современное намъ. Суровость среднихъ вѣковъ и протестантское натянутое безстрастіе отражаются еще яркими чертами и на угрюмомъ Декартѣ, и на неприступно-гордомъ въ нравственной чистотѣ своей Спинозѣ, въ которомъ осталось много еврейской исключительности и много католическаго аскетизма. Лейбницъ -- человѣкъ, почти совсѣмъ очистившійся отъ среднихъ вѣковъ: все знаетъ, все любитъ, всему сочувствуетъ, на все раскрытъ, со всѣми знакомъ въ Европѣ, со всѣми переписывается; въ немъ нѣтъ сацердотальной важности схоластиковъ; читая его, чувствуете, что наступаетъ день съ своими дѣйствительными заботами, при которомъ забудутся грёзы и сновидѣнія; чувствуете, что полно глядѣть въ телескопъ -- пора взять увеличительное стекло; полно толковать объ одной субстанціи -- пора поговорить о многомъ множествѣ монадъ". Въ этихъ немногихъ словахъ заключается вся исторія европейской мысли отъ Бэкона до Канта. Механическое разсматриваніе природы не выдержало напора идеализма, потому что въ этомъ идеализмѣ заключалась великая сила, которой не знали математики: сила жизненной, общечеловѣческой идеи, пробудившей политическіе и соціальные инстинкты въ обществѣ XVIIІ-го вѣка. Точныя науки отошли на второй планъ; на первый выдвинулась философія въ ея обширнѣйшемъ значеніи.
Въ первое время, надо замѣтить, эта философія еще мало жила дѣйствительной жизнью: въ ней господствовало то же отвлеченное направленіе, тѣ же діалектическіе пріемы, которые выработали математическія науки {Мы говоримъ, конечно, не о французской философіи XVIIІ-го вѣка: ее мы предпочли оставить въ сторонѣ, такъ-какъ она важна болѣе но примѣненіямъ въ политической и соціальной средѣ, чѣмъ по своему чисто-научному значенію.}. Въ научной сферѣ обнаруживались уже симптомы приближавшагося кризиса, готовился уже великій переворотъ въ области знанія и мышленія, но общество жило еще стариною, потому что наука, сама по себѣ, безсильна измѣнить обычное теченіе жизни. Нужны были сильные политическіе перевороты, нужна была сильная ломка въ соціальной сферѣ, чтобъ совершить коренныя преобразованія въ самомъ обществѣ, чтобъ, повести его другою дорогой. Ударъ послѣдовалъ со стороны Франціи.