Кризисъ 1789 года впервые пробудилъ европейскій міръ отъ тяжелой дремоты. Въ общественной средѣ произошло сильное потрясеніе; накопившіеся вѣками, и долго пребывавшіе въ состояніи броженія вопросы, разрѣшились оглушительнымъ взрывомъ, и все старое зданіе, подточенное тысячелѣтней плесенью, не удержалось на своихъ феодальныхъ стѣнахъ, въ которыхъ философія ХѴІІІ-го вѣка пробила уже широкія бреши. Мииье очень вѣрно опредѣлилъ значеніе первой французской революціи, сказавъ, что она открываетъ собою эру новыхъ обществъ подобныхъ тому, какъ англійская революція открыла эру новыхъ правительствъ. Дѣйствительно, переворотъ, произведенный событіями 1789 года въ политической жизни Европы, далеко не имѣетъ того историческаго значенія, какое имѣютъ измѣненія, внесенныя этими событіями въ нравственный и соціальный бытъ западнаго общества. Эти измѣненія заключаются главнѣйшимъ образомъ въ расширеніи соціальной среды, въ пробужденіи политическихъ инстинктовъ и общечеловѣческихъ идей. Революція 1789 г. свела человѣческую мысль изъ надзвѣздныхъ міровъ въ самую среду общественной жизни, открыла новую, безъизвѣстную до той поры, область научнаго вѣдѣнія -- область политики, исторіи, антропологіи. Пока общество спало, пока не существовало широкой политической дѣятельности и опредѣленныхъ соціальныхъ интересовъ, до тѣхъ поръ, понятно само собою, не могла существовать и соціальная наука. Потребность въ изученіи чего-либо обнаруживается съ дѣйствительною силою только тогда, когда это "что-либо" пріобрѣтаетъ какимъ ни-будь образомъ важное политическое, экономическое, научное или художественное значеніе; такъ, напримѣръ, наши предки, неимѣвшіе причины дорожить лѣсами, безъ сомнѣнія , очень удивились бы, еслибы кто нибудь сказалъ имъ, что наступитъ время, когда наука о разведеніи и сбереженіи лѣсовъ займетъ одно изъ самыхъ видныхъ мѣстъ въ кругу реальныхъ знаній. Такъ же точно и соціальная наука, или исторія въ ея обширнѣйшемъ значеніи, могла притянуть къ себѣ человѣческую мысль только тогда, когда самый предметъ ея -- народъ, общество -- вышелъ изъ пассивнаго состоянія и пріобрѣлъ дѣйствительное значеніе. Въ этомъ, по нашему мнѣнію, заключается одинъ изъ важнѣйшихъ результатовъ, внесенныхъ въ жизнь цивилизованнаго міра французскою революціею: безъ нея, мы говоримъ утвердительно, политическія и соціальныя науки никогда не достигли бы той степени развитія, на какой видимъ мы ихъ теперь.
Кончая это, слишкомъ уже, можетъ быть, затянувшееся вступленіе, мы необходимо должны поставить слѣдующій вопросъ: если исторія пріобрѣла въ наше время особенное значеніе; если современный человѣкъ считаетъ себя вправѣ обратиться къ ней за рѣшеніемъ трудныхъ и сложныхъ соціальныхъ проблеммъ, то достаточно ли выработалась она, чтобъ удовлетворить этимъ новымъ потребностямъ, вызваннымъ событіями 1789 года и ихъ ближайшими результатами? Достаточно ли созрѣла она для той широкой и многотрудной задачи, къ выполненію которой призвала ее современная эпоха?
Отвѣчать на этотъ вопросъ, признаемся, очень трудно, трудно тѣмъ болѣе потому, что нелегко найдти извѣстный масштабъ,-- по которому можно было бы опредѣлить степень развитія исторической науки. Задачи и средства исторіи еще такъ мало выяснились, что рѣшить утвердительно, въ какой мѣрѣ удовлетворяетъ она идеалу, почти невозможно -- можетъ быть, потому, что самый идеалъ этотъ не получилъ еще опредѣленнаго колорита. Если что особенно характеризуетъ историческую науку въ ея нынѣшнемъ развитіи, то это именно царствующій въ ней произволъ личныхъ воззрѣній и субъективной логики, недопускающій ее выяснить въ извѣстной степени свой методъ и свое содержаніе. Представимъ себѣ, что молодой адептъ исторической науки хочетъ ознакомиться съ корифеями наиболѣе вліятельныхъ историческихъ школъ; при первой попыткѣ оріентироваться въ этомъ колоссальномъ лабиринтѣ, его непремѣнно озадачитъ изумительная пестрота и разнообразіе методовъ, пріемовъ, тенденцій, взглядовъ, системъ, теорій, доктринъ, притязаній. Тутъ фигурируетъ передъ нимъ и Маколей съ пластическою художественностью и отсутствіемъ всякой теоріи, и Прескоттъ съ своею холодною объективностью, и Бокль съ своими статистическими пріемами, и доктринёръ Гизо съ своимъ быстрымъ, блестящимъ анализомъ, и баронъ Барантъ съ своей искусственной безъискусственностью и фруассаровскимъ романтизмомъ, и Мишле съ теоріей народной автономіи и брошюрой "Le Peuple", и Лабуле съ сравнительнымъ методомъ и юридической діалектикой, и Лоранъ съ теоріей провиденціальной миссіи народовъ... Обратится нашъ новичокъ къ Германіи -- тамъ Ранке, Риль, Вайцъ, Риттеръ, Гпзебрехтъ, Гервинусъ, каждый съ своимъ методомъ, своей теоріей, своими тенденціями... Какъ не растеряться неопытному новичку среди этихъ пестрыхъ проявленій исторической мысли? Въ нашемъ перечнѣ, еще Далеко неполномъ, мы говорили только о живыхъ, современныхъ намъ дѣятеляхъ, или объ умершихъ очень недавно; а сколько еще тѣхъ, которые давно уже сошли со сцены научной дѣятельности! Отъ Боссюэта и Іоганна фои-Миллера до Бокля и Лорана, сколько историковъ и философовъ съ большимъ или меньшимъ дарованіемъ, съ большей или меньшей самостоятельностью мысли, заявляли безконечно разнообразныя притязанія на философію исторіи, на историческую систематику! Безъ сомнѣнія, разнообразіе личныхъ воззрѣніи въ научной сферѣ далеко не составляетъ исключительной принадлежности исторіи, а есть общее достояніе каждой науки, нескованной въ своемъ прогресивномъ развитіи; но дѣло въ томъ, что въ другихъ отрасляхъ человѣческихъ знаній подобныя воззрѣнія вытекаютъ одно изъ другаго и поперемѣнно господствуютъ въ наукѣ; въ естествовѣдѣніи, напримѣръ, каждый новый взглядъ, каждая новая теорія, обнаруживаютъ шагъ впередъ, прогресъ въ наукѣ: тамъ одинъ взглядъ, одна теорія, вытѣсняются другимъ взглядомъ, другой теоріей; тамъ можно измѣрить ростъ науки въ данную эпоху и сказать: наука остановилась вотъ на чемъ. Совсѣмъ другое въ исторіи. Здѣсь нѣсколько взглядовъ, нѣсколько теорій, часто діаметрально противоречащихъ, уживаются въ одно и то же время другъ подлѣ друга, и уживаются такъ, что нельзя бываетъ сказать, кто кого потѣснилъ" Разумѣется, никто не станетъ отрицать, что историческая наука, въ періодъ своего долгаго существованія, прошла очень много послѣдовательныхъ ступеней и успѣла выработать нѣсколько положительныхъ, неоспоримыхъ результатовъ; взгляды, господствовавшіе въ нашей наукѣ сто лѣтъ назадъ, теперь уже забыты; критическіе пріемы, которыми пользовались Юмъ или Іоганнъ фон-Миллеръ, нынѣ признаны неудовлетворительными и замѣнены другими; но мы говоримъ не о частныхъ историческихъ вопросахъ, даже не о тайныхъ, закулисныхъ пріемахъ науки, а о томъ общемъ, теоретическомъ систематизированіи исторіи, которое обыкновенно называютъ философіей исторіи, и въ законности существованія котораго весьма многіе сомнѣваются. Нигдѣ отсутствіе строгаго научнаго метода не даетъ себя такъ осязательно чувствовать, какъ въ этой отрасли исторической науки. Здѣсь мы входимъ въ область безусловнаго произвола, гдѣ предоставленъ полный простора. личнымъ воззрѣніямъ, ипотезамъ, притязаніямъ, гдѣ каждый можетъ, по собственному усмотрѣнію, пускать въ ходя, прагматизмъ и скептицизмъ, оптимизмъ и пессимизмъ, идеализмъ и реализмъ, и гдѣ нѣтъ ни прочнаго фундамента, ни крѣпкой путеводной нити, чтобъ хотя на чемъ нибудь утвердить свое смѣлое a priori. Правда, историческая критика полагаетъ иногда предѣлъ слишкомъ смѣлымъ увлеченіями, историковъ, но вѣдь самая эта критика всего чаще бываетъ такого свойства, что ппотеза разрушается въ ней ипотезой, личное мнѣніе -- другимъ личнымъ мнѣніемъ, и т. д. Это происходитъ, можетъ быть, оттого, что до сихъ поръ историческая наука менѣе всякой другой допускала долговѣчность авторитетовъ и ихъ деспотическое вліяніе. Самые смѣлые и оригинальные мыслители въ области исторіи очень и очень теряли свое обаятельное значеніе. Нибуръ, котораго по справедливости называютъ творцомъ нынѣшней исторической науки, еще при жизни своей долженъ былъ видѣть, какъ падали одна за другой его блестящія ипотезы подъ ударами той самой критики, тайнымъ законамъ которой онъ научилъ современниковъ. Разсчитывать на полное признаніе своего авторитета въ ученомъ мірѣ ни одинъ историкъ не имѣетъ надежнаго основанія. Да и какъ, въ самомъ дѣлѣ, рѣшить, что такой-то теоретикъ-историкъ крѣпче держитъ въ своихъ рукахъ историческую истину, чѣмъ такой-то, что симпатіи одного законнѣе симпатій другаго? Вамъ нравится Маколей, другому нравится Мишле; вы сочувствуете объективному и антисистематическому началу Баранта, а другой выдвигаетъ впередъ доктринёра Гизо и теоретики-фаталиста Лорана. Вы склоняетесь на сторону политическаго пріема Макіавелли, а другой толкуетъ о необходимости оцѣнивать историческихъ дѣятелей по мѣрѣ ихъ личныхъ нравственныхъ достоинствъ, и съ гордостью произноситъ имя Шлоссера. Вы хотите видѣть въ исторіи формацію государствъ, а другой ищетъ въ ней органическаго роста народовъ. Какъ же согласить эти противорѣчія? Гдѣ искать истины? гдѣ примиреніе?
Этими немногими указаніями далеко еще не исчерпываются спорные пункты въ исторіи. Внѣшнія противорѣчія, личныя убѣжденія и притязанія не обозначаютъ еще вполнѣ того характера неточности и неопредѣленности, который мы старались подмѣтить въ исторической наукѣ; существуютъ еще другіе, болѣе важные спорные пункты, недопускающіе исторію сдѣлаться наукою въ томъ смыслѣ, въ какомъ понимаютъ это слово, напримѣръ, математики. Мы считаемъ необходимымъ указать на эти пункты, чтобъ потомъ вѣрнѣе оцѣнить, что сдѣлали для устраненія ихъ Лоранъ и Бокль.
Прежде всего намъ приходится указать на одинъ трудный, вѣками поднятый вопросъ -- вопросъ, острымъ угломъ врѣзавшійся въ цѣлую область научнаго вѣдѣнія, тяготѣющій надъ каждою наукою, имѣющею предметомъ своего изученія человѣка или природу -- вопросъ идеализма и матеріализма. Незадолго до послѣдняго времени, въ эпоху, когда политическая жизнь Европы, запуганная реакціей, осѣла на дно, когда общество, обманутое въ своихъ стремленіяхъ, захотѣло сосредоточиться въ самомъ себѣ и внутренней, подземной работой противодѣйствовать начинавшемуся гніенію -- въ эту эпоху въ Германіи кипѣла страстная борьба между поклонниками духа и защитниками вещества. Всѣмъ, безъ сомнѣнія, памятно, съ какомъ взаимнымъ увлеченіемъ велась эта тяжба: противники выступили другъ противъ друга во всеоружіи, съ такими неистощимыми запасами военныхъ снарядовъ, что типографскіе станки едва поспѣвали за порывистыми движеніями мысли. Брошюры, памфлеты, сыпались какъ ядра. Въ напряженной борьбѣ, противники развернули всѣ свои силы, всѣ средства, бывшія въ ихъ распоряженіи, но положительныхъ результатовъ не достигли. Наука обогатилась нѣсколькими новыми важными пріобрѣтеніями, но ученый міръ попрежнему остался раздѣленнымъ на два враждебные лагеря, и еще съ меньшей надеждой на примиреніе, чѣмъ до начала борьбы.
Въ этомъ ожесточенномъ спорѣ, историческая наука не принимала непосредственнаго участія. Оно и понятно: на степени своего нынѣшняго развитія, исторія вращается въ очень ограниченной сферѣ, и общіе міровые вопросы, вопросы, духа и вещества, не входятъ, повидимому, въ ея область. Борьбу вели только натуралисты и философы: историки стояли въ сторонѣ, какъ-будто споръ шелъ о предметѣ, для" нихъ совершенно чуждомъ. А между тѣмъ, въ нашей наукѣ есть вопросы, приступая къ которымъ историкъ долженъ напередъ объявить, подѣ какимъ знаменемъ стоитъ онъ, потому что иначе невозможно рѣшеніе этихъ вопросовъ. Мы укажемъ для примѣра только два пункта, на которыхъ встрѣчаются лицомъ къ лицу идеализмъ и матеріализмъ въ -исторіи. Всѣмъ извѣстно, что вопросъ о единствѣ человѣческаго рода до-сихъ-поръ занимаетъ ученыхъ, и несмотря на очевидную невозможность рѣшить его сколько нибудь удовлетворительно при нынѣшнемъ состояніи антропологіи, къ нему безпрестанно обращаются на Западѣ. Вопросъ этотъ, по существу своему чисто-историческій, сводится на вопросъ о происхожденіи человѣческаго рода отъ одной пары, и потому входитъ въ область естествознанія. Мнѣнія но этому вопросу расходятся въ двухъ направленіяхъ: идеалисты защищаютъ библейское сказаніе объ Адамѣ и Евѣ, а матеріалисты отстаиваютъ придуманную ими ипотезу о перерожденіи зоологическихъ родовъ, которая, въ своихъ дальнѣйшихъ выводахъ, приходитъ къ происхожденію людей отъ обезьянъ, причемъ, само-собою разумѣется, уничтожается представленіе о первой парѣ. Такимъ образомъ, хотя вопросъ о единствѣ человѣческаго рода перешелъ въ руки натуралистовъ, но понятно, что историкъ, съ своей стороны, не можетъ обойти его, а приступивъ къ нему, долженъ открыто объявить, слѣдуетъ ли онъ ипотезѣ матеріалистовъ, или держится библейскаго сказанія, отстаиваемаго идеалистами {Желающихъ ближе познакомиться съ этимъ интереснымъ антропологическимъ вопросомъ, мы отсылаемъ къ статьѣ Ванда: "lieber die Einheit des Menschengeschlecht", помѣщенной во II кн. "Историческаго Журнала" Зибеля ("Historische Zeitschrift") за 1861 годъ.}.
Второй вопросъ, на который мы хотимъ указать, относится къ исторической систематикѣ, или философіи исторіи. Мы постараемся передать его сущность въ самыхъ краткихъ словахъ. Наблюдая рядъ общественныхъ явленій, составляющихъ содержаніе исторической науки, мы замѣчаемъ въ нихъ извѣстнаго рода послѣдовательность, узнаемъ въ нихъ присутствіе извѣстныхъ соціальныхъ и историческихъ законовъ, уклоненіе отъ которыхъ болѣзненно отзывается въ народномъ организмѣ, однимъ словомъ, замѣчаемъ нѣчто, управляющее тѣми явленіями, изъ послѣдовательнаго ряда которыхъ слагается жизнь человѣчества. Здѣсь естественно рождается вопросъ: стоитъ ли это нѣчто внѣ человѣчества, внѣ видимаго чувственнаго міра, или оно заключается въ немъ самомъ, въ его собственномъ организмѣ? Руководитъ ли прогресивнымъ ходомъ исторіи какая нибудь извнѣ дѣйствующая разумная сила, или всѣ соціальныя явленія коренятся въ организмѣ общества, подобно тому, какъ причины всѣхъ естественныхъ отправленій человѣка заключаются въ его собственномъ тѣлесномъ организмѣ? Понятно, что этотъ важный вопросъ не можетъ быть рѣшенъ согласно всѣми историками: идеалисты непремѣнно должны разойтись здѣсь съ матеріалистами. Итакъ, вотъ еще одно противорѣчіе, еще одна раздѣльная черта въ исторической наукѣ. И опять, здѣсь повторяется тотъ же исключительный фактъ, который мы старались выставить на видъ, говоря о разнообразіи системъ, методовъ и пріемовъ въ нашей паукѣ: опять видимъ мы, что въ исторіи самые враждебные принципы уживаются рядомъ другъ подлѣ друга, съ равными правами на гражданство. Нашихъ словъ въ этомъ случаѣ не слѣдуетъ понимать въ томъ смыслѣ, будто мы отрицаемъ соприсутствіе идеализма и матеріализма въ другихъ наукахъ; напротивъ, въ философіи и естествознаніи эти два полюса еще рѣзче, еще угловатѣе выступаютъ наружу. Мы хотимъ указать только на то явленіе, что въ исторіи оба направленія, идеальное и реальное, часто очень близко соприкасаются другъ съ другомъ, что, существуя совмѣстно, они какъ будто не исключаютъ одно другое, и что въ исторіи какъ идеализмъ, такъ и матеріализмъ каждый въ свою очередь, часто измѣняетъ самому себѣ и вторгается въ чужую область. Искать въ этомъ фактѣ глубокаго внутренняго значенія било бы, очевидно, излишне: причина этого явленія заключается, по нашему мнѣнію, въ той спутанности и незрѣлости исторической науки, которая не дозволяетъ окончательно выясниться и обособиться двумъ главнымъ ея направленіямъ. При отсутствіи строгаго научнаго метода, при шаткости выработанныхъ наукою результатовъ, при вопіющемъ противорѣчіи теоретическихъ системъ и критическихъ пріемовъ, историку очень трудно со всею строгостью слѣдить за самимъ собою и съ фанатической нетерпимостью преслѣдовать извѣстное направленіе; инстинктивно и ненамѣренно измѣняетъ онъ иногда своему знамени, и измѣняетъ не потому, чтобы въ немъ явилось сознаніе ложности началъ, выработанныхъ его школою, а просто потому, что еще мало научной точности и строгихъ принциповъ вошло въ историческую науку.
Еслибъ мы стали продолжать наши указанія на отсутствіе единства и строгаго научнаго метода въ исторіи, то нашли бы еще много фактовъ, свидѣтельствующихъ, сколько противорѣчій и разнообразій занесено изъ различныхъ, иногда совершенно постороннихъ, сферъ въ нашу науку. На первомъ планѣ стоитъ здѣсь расколъ въ политическихъ воззрѣніяхъ, разъединившій историковъ на двѣ главныя группы -- либераловъ и легитимистовъ. Съ перваго взгляда кажется, что это явленіе вовсе не важно, что наука находится въ рукахъ писателей первой группы, а вторая представляетъ небольшой кружокъ людей отсталыхъ, съ узкими политическими взглядами, съ устарѣвшими замашками и претензіями -- людей, потерявшихъ всякое довѣріе большинства, и потому непользующихся широкимъ нравственнымъ вліяніемъ. Все это отчасти справедливо, потому что численное превосходство, дѣйствительно, окажется на сторонѣ либеральной партіи, если, мы исключимъ легіонъ французскихъ и итальянскихъ аббатовъ, изъ которыхъ каждый, однакоже, считаетъ своею обязанностью пустить въ свѣтъ хоть одно историческое сочиненіе. Но не надо забывать, что въ нашу печальную эпоху, изъ лагеря либераловъ безпрестанно выбываютъ перебѣжчики, и что въ числѣ этихъ перебѣжчиковъ мы нерѣдко встрѣчаемъ писателей первокласснаго дарованія. Недавно еще, Европа была сильно скандализирована появленіемъ "Англійской исторіи" Леопольда Ранке, въ которой почтенный авторъ, патріархъ нѣмецкой исторической литературы, неожиданно выступилъ самымъ узкимъ легитимистомъ и бросилъ уличной грязью въ людей имя которыхъ донынѣ съ уваженіемъ и признательностію произноситъ каждый честный англичанинъ. Не слѣдуетъ забывать притомъ, что либеральная партія считаетъ въ своихъ рядахъ довольно ограниченное число дѣйствительно талантливыхъ и полезныхъ дѣятелей: если у нея есть Маколей и Гервинусъ, идеалы честныхъ и даровитыхъ историковъ-гражданъ, то есть у нея и другіе историки, подъ пустозвонкими фразами которыхъ всякій безъ труда различитъ слѣды недобросовѣстнаго диллетантизма. Такіе писатели обыкновенно бьютъ на эффектъ, потому что возбудить къ своему труду серьёзное вниманіе они неспособны; всякая историческая монографія обращается въ ихъ рукахъ въ памфлетъ не потому, чтобъ въ груди ихъ кипѣло слишкомъ бурное чувство свободы, и не потому, чтобъ слишкомъ плотно охватывала ихъ современная жизнь со всѣми ея страстями и интересами, а просто по той причинѣ, что написать памфлетъ и легко, и выгодно, а для серьёзнаго труда необходимы трудолюбіе и основательная подготовка.
Указавъ на различіе историческихъ системъ и методовъ, на разъединеніе, внесенное въ историческую науку споромъ идеалистовъ и матеріалистовъ, на расколъ въ политическихъ убѣжденіяхъ, мы должны сказать еще нѣсколько словъ о противорѣчіяхъ въ воззрѣніи на нѣкоторые частные историческіе вопросы, и тогда, обрисовавъ такимъ образомъ современное состояніе историческихъ знаній, мы будемъ въ силахъ вѣрнѣе оцѣнить токовое движеніе въ наукѣ, провозвѣстникомъ котораго мы назвали Томаса Бокля.
Во всей исторіи трудно найдти хоть одинъ фактъ, хоть одно явленіе, во взглядѣ на которое всѣ партіи и всѣ школы были бы согласны. Каждый историкъ, если только онъ не лишенъ нѣкоторой самостоятельности мысли, относится къ извѣстному событію или извѣстной исторической личности особеннымъ образомъ, съ своей исключительной точки зрѣнія. Но это разнообразіе личныхъ воззрѣній не всегда носитъ на себѣ характеръ чего-то произвольнаго: оно часто обусловливается самымъ разнообразіемъ тѣхъ направленій, которымъ слѣдуютъ историки. Часто достаточно бываетъ назвать только школу, къ которой принадлежитъ, извѣстный авторъ, чтобъ заранѣе опредѣлить, какъ смотритъ онъ на то или другое событіе. Легитимистъ, напримѣръ, не можетъ смотрѣть на французскую революцію тѣми глазами, какими смотритъ на нее писатель либеральной партіи; и оба они отнесутся къ ней не такъ, какъ отнесся бы доктринёръ или парламентаристъ. Нельзя не видѣть, что это тупое преслѣдованіе какого нибудь извѣстнаго направленія, какихъ нибудь извѣстныхъ политическихъ убѣжденій, сильно сковываетъ прогресивное движеніе науки: иногда самый талантливый и оригинальный мыслитель, изъ боязни прослыть ренегатомъ, принуждаетъ себя отвѣчать на всѣ историческіе вопросы по заученной программѣ , и отвѣчать далеко не всегда искренно. Да и не одни только частные историческіе вопросы, цѣлые періоды всемірной исторіи мѣняли иногда свой колоритъ и свое содержаніе по причинамъ, почти независѣвшимъ отъ исторической науки. Возьмемъ для примѣра средніе вѣка. Въ XVIII столѣтіи на нихъ смотрѣли, какъ на эпоху безусловнаго варварства, звѣрства и невѣжества. "Нарисуйте -- говоритъ Вольтеръ -- пустыню, въ которой волки, тигры и лисицы терзаютъ разрозненныя и робкія стада, и это будетъ картина Европы впродолженіе столькихъ вѣковъ." Кондорсе выражался о средневѣковой эпохѣ не менѣе рѣзко: "Европа -- говорилъ онъ -- поставленная въ тиски между духовной тиранніей и военнымъ деспотизмомъ, въ крови и слезахъ ожидаетъ минуты, когда новые свѣточи возродятъ ее къ свободѣ, человѣчности и добродѣтелямъ." Гдѣ источникъ этого воззрѣнія?-- ужь никакъ не въ исторической наукѣ. Такой взглядъ на средневѣковую эпоху былъ обусловленъ движеніемъ философіи, направленіемъ общественнаго мнѣнія, требованіями общественной жизни, наконецъ, самимъ XVIII вѣкомъ, но никакъ не самой исторической наукой. Философы XVIII вѣка ратовали противъ авторитетовъ, а эти авторитеты созданы средневѣковыми народами; они ратовали противъ существующаго порядка, а этотъ существующій порядокъ былъ завѣщанъ средними вѣками; какъ же должны были они смотрѣть на средневѣковую эпоху? Отвѣтъ самъ собою вытекаетъ изъ вопроса. Въ XIX вѣкѣ настаетъ иной порядокъ вещей. Революція разрушительнымъ ураганомъ пронеслась по Европѣ и покрыла ее развалинами. Авторитеты были сломаны, политическая логика опрокинута , ходячія идеи опошлились; настала реакція, обнаружилось стремленіе уйдти отъ современнаго хаотическаго броженія всѣхъ общественныхъ стихій въ глубину прошедшаго, того прошедшаго , когда надъ міромъ свѣтило солнце въ лицѣ папы и мѣсяцъ въ лицѣ императора, когда слабая голова находила подпорки въ авторитетахъ, когда жилось, повидимому, такъ легко, потому что не надо было ни мыслить, ни томиться въ мучительномъ сомнѣніи. Явился романтизмъ съ его туманною далью, съ его стремленіемъ къ чему-то неизвѣданному, съ его пестрою, причудливой фантасмагоріей. Средневѣковая эпоха облеклась въ радужныя краски; ее одну признали законнымъ источникомъ вдохновенія... Опять спросимъ мы: принимала ли хотя какое нибудь участіе въ этомъ переворотѣ сама историческая наука?