Но не одна рыцарская вѣрность своему знамени, не одни извнѣ наложенные путы стѣсняютъ свободное движеніе исторической мысли.
И въ прошедшей, и въ современной жизни народовъ, есть много трудныхъ проблеммъ, съ которыми не въ силахъ совладать историческая наука. Не говоря уже о томъ, что къ историку можно отнестись съ чисто-казуистическими вопросами, напримѣръ съ слѣдующимъ: какъ должно смотрѣть на Магомета -- порицать ли его за то, что онъ внесъ въ міръ смерть, фанатизмъ и разрушеніе, или оправдывать его за то, что онъ вызвалъ цѣлые народы къ исторической жизни?-- не говоря уже о подобныхъ вопросахъ, какъ неимѣющихъ серьёзнаго значенія, историкъ найдетъ въ своей наукѣ много неразрѣшимыхъ проблеммъ, много гордіевыхъ узловъ, передъ которыми онъ вынужденъ будетъ смиренно опустить руки и сознаться въ своемъ безсиліи. Кто разберетъ паутину, которою покрыла физіологія древнѣйшій періодъ до-исторической жизни? Кто отвѣтитъ намъ на мучительный вопросъ: почему одни народы какъ будто отъ колыбели призваны къ политическому бытію и цивилизаціи, между тѣмъ, какъ подъ роскошнымъ солнцемъ Востока и Юга цѣлыя расы впродолженіе тысячелѣтій томятся, по выраженію Грановскаго, подъ гнётомъ историческаго безсилія? Кто рѣшитъ вопросъ объ исчезновеніи народностей, богато-одаренныхъ задатками первобытной цивилизаціи -- напримѣръ, народности кельтической? Кто разъяснитъ вопросъ о политической и нравственной смерти народовъ -- той смерти, какою умерли греки и римляне? Или навсегда останутся въ исторіи страницы страстнаго, но ничего не поясняющаго, лиризма? А между тѣмъ, съ каждымъ годомъ поднимаются новые вопросы, которые задѣваютъ колесо науки въ своемъ вѣчномъ вращеніи, и со всѣхъ сторонъ обступаютъ историка... Тутъ открываютъ слѣды племенъ, пятнадцать тысячъ лѣтъ тому назадъ исчезнувшихъ съ лица земли и незамѣченныхъ исторіей; тамъ, изъ-подъ песчаныхъ слоевъ, нанесенныхъ вѣками, выступаютъ памятники давно погибшей цивилизаціи; тамъ создаются новыя науки -- физіологія общества и народо-психологія, молодые отпрыски исторіи. Какъ отнестись къ этимъ новымъ явленіямъ, гдѣ взять силы, чтобъ разработать ихъ и усвоить наукѣ?
Прежде, чѣмъ обратиться къ рѣшенію этого вопроса, подведемъ итогъ всему сказанному выше. Мы обозрѣли въ краткомъ очеркѣ современное состояніе исторической науки, или, говоря точнѣе, указали на явленія, вносящія разъединеніе и сбивчивость въ область историческаго изслѣдованія и на причины, недопускающія исторію сформулироваться въ строго-научный организмъ, подобный организму такъ называемыхъ точныхъ наукъ. Мы-видѣли, что отсутствіе единства, подмѣченное нами въ исторической наукѣ, въ значительной степени обязано своимъ существованіемъ тому обстоятельству, что въ область исторіи вошло много чуждыхъ, постороннихъ элементовъ, занесенныхъ изъ другихъ отраслей человѣческихъ знаній; мы указали на родившіяся вслѣдствіе этого противорѣчія во взглядахъ и вѣрованіяхъ, исповѣдуемыхъ представителями различныхъ историческихъ школъ; мы намекнули, наконецъ, на существованіе нѣкоторыхъ важныхъ историческихъ и антропологическихъ проблеммъ, удовлетворительное рѣшеніе которыхъ мы признали невозможнымъ при нынѣшнемъ состояніи исторической науки. Всѣ наши указанія сводятся къ одному: въ исторіи замѣчается отсутствіе строгаго философскаго метода и опредѣленности въ границахъ ея области, то-есть твердо обозначенныхъ размѣровъ ея содержанія. Устранить этотъ существенный недостатокъ можно двумя путями: или провести чрезъ всѣ событія исторической жизни одну руководящую, освѣщающую идею -- идею до того абсолютную, истинную, непреложную, чтобъ она исключала всякую возможность существованія другой подобной идеи, или найдти какой нибудь тоже абсолютный критеріумъ, который моя;по было бы прикидывать ко всѣмъ явленіямъ исторической жизни и, опираясь на немъ, какъ на чемъ-то неизмѣнномъ, вѣчномъ, оцѣнивать все преходящее, случайное, нормальное и анормальное. Въ своемъ отзывѣ о книгѣ Бойля мы должны будемъ сказать нѣсколько словъ объ этомъ абсолютномъ критеріумѣ, отъискать который старается англійскій историкъ; теперь же, намѣреваясь обозрѣть систему Лорана, мы считаемъ нужнымъ разсмотрѣть сначала, какимъ образомъ пытались до него освѣтить массу историческихъ фактовъ извѣстной идеей, или, говоря проще, объединить и систематизировать эти факты. Повторимъ съ этою цѣлью "то, что сказали мы немного выше. Наблюдая рядъ общественныхъ явленій, составляющихъ содержаніе исторической науки, мы замѣчаемъ въ нихъ извѣстнаго рода послѣдовательность, узнаемъ въ нихъ присутствіе извѣстныхъ соціальныхъ и историческихъ законовъ, уклоненіе отъ которыхъ болѣзненно отзывается въ народномъ организмѣ -- однимъ словомъ, замѣчаемъ нѣчто, управляющее тѣми явленіями, изъ послѣдовательнаго ряда которыхъ слагается жизнь человѣчества. Отъ того, какимъ образомъ взглянемъ мы на это нѣчто, зависитъ характеръ той самой идеи, которую мы кладемъ краеугольнымъ камнемъ нашей исторической концепціи. Если мы дадимъ этому нѣчто сверхъестественную сущность, если мы поставимъ его внѣ исторической сцены, внѣ міровыхъ законовъ, тогда всѣ явленія народной жизни получатъ самое простое и, говоря въ научномъ смыслѣ, самое дѣтское объясненіе. Извѣстно, что существуетъ экономическая школа, выводящая всѣ законы промышленной дѣятельности изъ афоризмовъ въ родѣ слѣдующихъ: "на человѣчествѣ лежитъ проклятіе труда"; "провидѣніе опредѣлило бѣдному работать на богатаго", и такъ далѣе. Такъ точно существуютъ историки, объясняющіе всѣ историческія явленія непосредственно волею небесъ. Въ древнемъ мірѣ, этотъ теологическій методъ былъ въ большомъ ходу, и его нельзя объяснить однимъ благочестіемъ или наклонностью къ суевѣрію; фактъ предопредѣленія, идея проклятія или избранія, до того сжились съ понятіями древняго человѣка, до того были ему понутру, что онъ безразлично вносилъ ихъ и въ религіозныя вѣрованія, и въ научныя убѣжденія, и въ художественные инстинкты. Софоклъ построилъ на идеѣ проклятія свои лучшія трагедіи; евреи искали объясненія чудесныхъ судебъ своихъ въ фактѣ избранія; они же, вмѣстѣ съ греками и римлянами, видѣли во всѣхъ покоренныхъ ими народахъ проклятое племя; сказаніе о Хамѣ, сынѣ Ноевомъ, обрекаетъ проклятію цѣлую расу, цѣлую вѣтвь человѣчества. Изъ этихъ-то представленій выработалась теологическая концепція всемірной исторіи, которая, начавшись грандіозной эпопеей библейскаго міросозерцанія, впослѣдствіи дошла до узко-католической доктрины Боссюэта.
Понятно, само собою, что подобная концепція не могла удержаться въ наукѣ послѣ того, какъ исчезли или ослабѣли элементы, служившіе ей источникомъ; она не могла удержаться и потому, что принципъ, на который она опирается, парализируетъ науку, отрицая критику и изслѣдованіе. Теологическій методъ исключаетъ участіе мысли въ научной дѣятельности, и потому онъ долженъ былъ пасть вслѣдъ за тѣмъ, какъ критическая мысль пріобрѣла господство въ умственной сферѣ. Міросозерцаніе древняго человѣка потеряло свой авторитетъ, и на мѣстѣ его явилось нѣсколько новыхъ концепцій, родственныхъ съ нимъ но происхожденію и идеѣ, но уже съ большими уступками духу времени и прогрессу науки. Явились фатализмъ и оптимизмъ, которые, во взаимномъ соединеніи, въ свою очередь произвели новую систему, такъ называемый провиденціализмъ. Творецъ этой системы -- Лоранъ, къ которому мы теперь и приступимъ.
Первые три тома "Этюдовъ" Лорана, появившіеся двѣнадцать лѣтъ тому назадъ (подъ заглавіемъ: Histoire du droit des gens et des relations internationales), произвели громадное впечатлѣніе на весь читающій міръ..То была эпоха страшнаго упадка всѣхъ нравственныхъ силъ западнаго общества, деморализованнаго неудачнымъ исходомъ переворотовъ 1848 года -- эпоха, когда лучшіе, проницательнѣйшіе умы Европы пришли къ полному разочарованію въ своихъ собственныхъ силахъ, когда въ литературѣ и въ жизни воцарился мертвенный застой, когда была поколеблена вѣра въ прогресъ -- тотъ самый прогресъ, о которомъ такъ недавно и съ такимъ блестящимъ успѣхомъ училъ Гегель... Отовсюду слышны были малодушныя, тоскливыя жалобы безвыходнаго отчаянія, сѣтованія о томъ, что человѣчество неспособно осуществить свои завѣтныя мечтанія, что оно недостойно той свободы, къ которой такъ долго и такъ упорно стремится впродолженіе тысячелѣтій... И вотъ, въ эту эпоху всеобщей деморализаціи, является человѣкъ, который, самъ пострадавъ въ революціонномъ кризисѣ, съ улыбкой примиренія смотритъ на прошедшее и говоритъ людямъ 48-го года: "Не тревожьтесь! Все, что потеряли вы въ эту эпоху, воздастся вамъ сторицею. Минуетъ буря, тучи разсѣятся, выглянетъ солнце, и повсюду заблещетъ новая жизнь, болѣе свѣтлая, болѣе радостная, чѣмъ та, о которой вы сожалѣете. Настанутъ счастливые дни, когда люди соединятся въ одно великое семейство, когда не будетъ ни войнъ, ни раздоровъ, ни вражды, ни зависти, когда въ мірѣ будетъ царствовать истина, любовь и свобода. Не смущайтесь о превратностяхъ человѣческаго счастья; знайте, что дѣлами людскими управляетъ провидѣніе, и помните, что золотой вѣкъ не позади насъ, а впереди".
Появленіе четвертаго тома сочиненія Лорана, послѣдовавшее черезъ значительный промежутокъ времени послѣ выхода трехъ первыхъ томовъ (и уже подъ измѣненнымъ заглавіемъ: Études sur l'histoire de l'humanité), произвело еще болѣе шуму въ Бельгіи. Въ этомъ четвертомъ томѣ (le Christianisme), содержаніе котораго составляетъ историко-богословскій трактатъ о христіанствѣ, авторъ принялъ, какъ нѣчто доказанное и абсолютное, результаты, выработанные тюбингенской исторической школой (Бауръ и Штраусъ), и тѣмъ естественно возстановилъ противъ себячклерщшлыіую партію, въ то время очень сильную въ Бельгіи. "Появленіе четвертаго тома моихъ "Этюдовъ" -- говоритъ Лоранъ въ предисловіи къ пятому тому -- подняло важный вопросъ о правѣ профессоровъ печатать свои труды религіознаго содержанія. Гентскій еннскопъ потребовалъ моей отставки, а министръ внутреннихъ дѣлъ нѣсколько разъ объявлялъ во время пренія объ адресѣ 1856 года, что еслибъ моя книга явилась послѣ его октябрьскаго циркуляра, то онъ принялъ бы противъ меня строгія мѣры. Въ виду этихъ угрозъ, я счелъ нужнымъ поспѣшить изданіемъ пятаго тома, не изъ удальства, а для поддержанія своего права; и если онъ является уже послѣ паденія католическаго министерства, то это произошло по причинамъ, независѣвшимъ отъ моей воли. Читатели едва ли повѣрятъ -- продолжаетъ Лоранъ -- что я лишь съ большимъ я трудомъ могъ найдти въ Гентѣ, второмъ городѣ королевства, типографію, которая взялась бы напечатать этотъ томъ; они съ трудомъ повѣрятъ, что я не нашелъ книгопродавца, который осмѣлился бы выставить на немъ свое имя" (и дѣйствительно, на пятомъ томѣ "Этюдовъ" Лорана, тамъ, гдѣ обыкновенно обозначается имя книгопродавца-издателя, выставлено: Gand, chez l'auteur).
Послушаемъ теперь, какъ самъ авторъ объясняетъ причины, побудившія его приняться за "Исторію человѣчества", и идею, съ которой приступилъ онъ къ этому труду.
"Авторъ этой книги -- говоритъ Лоранъ въ предисловіи къ первому тому "Этюдовъ" -- впродолженіе нѣсколькихъ лѣтъ юридически не имѣлъ отечества. Но ему не надо было долгихъ размышленій, чтобъ убѣдиться, что человѣкъ не можетъ быть чужестранцемъ на землѣ, на которой поселилъ его Богъ. Это противорѣчіе между нравомъ и фактомъ навело его мысль на прошедшія и будущія судьбы человѣчества. Почему жители одной страны -- чужеземцы въ другой? Почему міръ раздѣленъ на враждебныя національности? Почему тѣ, которыхъ природа родила братьями, становятся врагами, какъ скоро какой нибудь рубежъ раздѣляетъ ихъ? Не наступитъ ли время, когда родъ человѣческій составитъ одно великое семейство? Моя книга служитъ отвѣтомъ на эти вопросы.
"Исторія имѣетъ свои законы, какъ и разумъ, какъ и природа физическая. Эта истина, неизвѣстная древнимъ, есть одно изъ драгоцѣннѣйшихъ открытіи, новой философіи. Народы идутъ къ предопредѣленной участи, по закону прогреса. Есть принципъ, управляющій всѣмъ мірозданіемъ -- единство въ разнообразіи, гармонія; начинаютъ предвидѣть возможность примѣненія этого закона къ человѣческому роду. Люди суть члены великаго тѣла, человѣчества. Человѣчество имѣетъ свое назначеніе, которое должно быть одно и то же для всѣхъ разумныхъ существъ. Такъ-какъ цѣль его -- единство, солидарность, то и человѣческое общество должно прійдти къ организаціи единой, солидарной, которая позволила бы ему выполнить свое назначеніе. Но въ человѣчествѣ есть также элементъ разнородности -- націи. Націи не суть произвольный и измѣнчивый продуктъ обстоятельствъ времени и мѣста; онѣ имѣютъ свой источникъ въ Богѣ (?), какъ и индивидуумы; каждая изъ нихъ имѣетъ свою роль въ задачѣ, выпавшей на долю рода человѣческаго. Первоначально, народы организуются въ духѣ исключительности, сосредоточиваясь въ самихъ себѣ, чтобъ развиться съ большею энергіею; изолированность или воина служатъ въ теченіе столѣтій закономъ ихъ существованія. Процесъ формаціи народовъ еще неконченъ; когда они (то-есть народы) окончательно сложатся, враждебныя отношенія между ними уступятъ мѣсто гармоніи; національности не исчезнутъ, а устроятся мирнымъ образомъ.
"Доказать изъ исторіи, что человѣчество шествуетъ къ миру и союзности (association) -- составляетъ задачу нашихъ изслѣдованій. Когда мы покажемъ, что отъ возникновенія первыхъ обществъ до нашихъ дней существуетъ постоянный прогресъ къ единству, что враждебные элементы все слабѣютъ, между тѣмъ, какъ мирные все возрастаютъ съ неодолимою силою, тогда кто усомнится, что предназначеніе рода человѣческаго -- мирная ассоціація?" (T. I. Préface, р. V-VI).