Такъ-какъ въ этихъ словахъ заключается объясненіе той идеи, которую Лоранъ положилъ краеугольнымъ камнемъ своей исторической концепціи, то, чтобъ не прерывать логической связи нашего очерка, мы дополнимъ этотъ небольшой отрывокъ указаніями на болѣе частныя воззрѣнія автора, и разсмотримъ заразъ полученное такимъ образомъ полное изложеніе системы провиденціализма. Мы постараемся говорить словами самого автора, выбирая изъ его ученія преимущественно тѣ пункты, которые выражены имъ съ особенною опредѣлительностью.
Поставивъ исходною точкою своей системы участіе промысла въ судьбахъ человѣчества, Лоранъ говоритъ: "Провидѣніе опредѣлило каждой націи, каждой исторической личности, каждому вліятельному событію, извѣстную роль, извѣстную провиденціальную миссію. Въ частностяхъ, эти роли или эти предназначенія различны; но всѣ они имѣютъ одну конечную цѣль -- привести родъ человѣческій къ единству, къ мирной ассоціаціи. Такъ-какъ цѣль, достигнуть которой предопредѣлено человѣчеству, намѣчена впереди, въ далекомъ будущемъ, то изъ этого слѣдуетъ, что исторія ведетъ отъ худшаго къ лучшему, отъ разрозненности къ единству, отъ вражды къ миру, отъ рабства къ свободѣ. Такимъ образомъ, исторія воплощаетъ въ себѣ идею прогреса, непрерывнаго поступанія впередъ, которое исключаетъ всякую непослѣдовательность, всякіе скачки и перерывы. Все, что ни совершается въ мірѣ, совершается по волѣ провидѣнія и имѣетъ свое, или тайное, или видимое, но строго и непреложно опредѣленное назначеніе; ни человѣкъ, ни нація не могутъ отречься отъ выпавшей на ихъ долю задачи, потому что эта задача предназначается божественнымъ промысломъ. Если мы встрѣчаемъ иногда въ исторіи уклоненія отъ такъ называемой "провиденціальной миссіи"; если мы подмѣчаемъ въ нѣкоторыхъ явленіяхъ исторической жизни народовъ болѣзненную дисгармонію съ стройнымъ міровымъ порядкомъ, то эти уклоненія, эта дисгармонія только видимыя; въ сущности же, ничто въ мірѣ ни на волосъ не отступаетъ отъ пути, предназначеннаго промысломъ. Абсолютнаго зла не существуетъ; зло есть только временное, случайное качество какого-либо историческаго явленія; въ результатахъ же своихъ, оно неизбѣжно приводитъ къ абсолютному благу. Такимъ образомъ, все человѣчество шествуетъ, подъ знаменемъ прогреса, къ уготованной ему участи -- свободѣ, братству и единству. Каждое историческое явленіе, какъ бы ни казалось оно нелогичнымъ, ненормальнымъ, какъ бы ни нарушало оно, повидимому, строгости исторической эпопеи, въ дѣйствительности есть не что иное, какъ необходимое звѣно въ сложной цѣпи событій. Переходъ отъ одного явленія къ другому незамѣтенъ; во всемъ царствуетъ порядокъ, система и послѣдовательность".
Такова, въ краткомъ очеркѣ, система провиденціализма, предложенная Лораномъ. Поверхностнаго взгляда на нее вполнѣ достаточно, чтобъ убѣдиться, что она обязана своимъ существованіемъ двумъ другимъ системамъ, о которыхъ мы упомянули выше -- фаталистической и оптимистической. Предопредѣленность каждаго историческаго явленія и неизмѣнный прогресъ въ послѣдовательномъ ряду ихъ -- вотъ два главные пункта, служащіе исходными точками ученія Лорана; всѣ остальные догматы его не имѣютъ самостоятельнаго значенія и, очевидно, являются только изъ потребности быть консеквентнымъ въ своихъ выводахъ. Если Лоранъ однажды принялъ, что все дѣлается по волѣ провидѣнія, и дѣлается къ лучшему, то само собою разумѣется, что онъ долженъ былъ принять также и догматы объ отсутствіи абсолютнаго зла въ исторіи, о порядкѣ и послѣдовательности историческихъ явленій, о несостоятельности всѣхъ попытокъ измѣнить предопредѣленную свыше судьбу человѣчества (или, какъ выражались фаталисты сороковыхъ годовъ, поворотитъ разумный ходъ исторіи), и такъ далѣе. Но нельзя незамѣтить, что Лоранъ, гоняясь за видимой консеквентностью своей философіи, внесъ въ нее одно непримиримое противорѣчіе, парализующее его систему въ самомъ ея источникѣ. Противорѣчіе это заключается въ слѣдующемъ: авторъ принимаетъ безусловно, что все въ мірѣ совершается по волѣ провидѣнія, что человѣкъ (ergo) несвободенъ въ своихъ дѣйствіяхъ, и въ то же время неоднократно говоритъ, что онъ пишетъ философію исторіи. Какимъ же образомъ согласить это? Вѣдь философія можетъ имѣть дѣло только съ тѣмъ, что доступно человѣческому анализу, что живетъ самостоятельною органическою жизнью, а не съ простымъ механизмомъ, служащимъ слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ силы, стоящей внѣ данной сферы наблюденія. Какимъ образомъ можетъ Лоранъ анализировать историческія явленія, доискиваться въ нихъ внутренняго содержанія, изслѣдовать ихъ причины, свойства, результаты, когда онъ знаетъ, что всѣ они суть продуктъ воли существа, имѣющаго свое личное, отдѣльное бытіе? Поступая такимъ образомъ, онъ, очевидно, пишетъ трактатъ не объ исторіи, а о провидѣніи; онъ изслѣдуетъ не судьбы человѣчества, а волю и намѣренія промысла. Правда, эта воля и эти намѣренія выражаются въ историческихъ явленіяхъ, но, вѣдь, въ такомъ случаѣ, сами эти явленія не имѣютъ самостоятельнаго значенія,-- и изученіе ихъ можетъ пригодиться только на то, чтобъ ближе ознакомиться съ сущностью провидѣнія. Въ такомъ случаѣ, исторія перестаетъ быть независимой наукой и нисходитъ на степень вспомогательной отрасли богословія, то-есть на ту степень, на какой она стояла въ понятіяхъ: писателей древности. Лоранъ самъ сознаетъ существованіе этой бреши въ его системѣ, сознаетъ необходимость наполнить ее чѣмъ нибудь, и вноситъ въ свою книгу одинъ замѣчательный параграфъ, въ которомъ старается примирить ученіе о промыслѣ съ ученіемъ о свободной волѣ человѣка. Мы приведемъ здѣсь это мѣсто, потому что оно лучше всего можетъ показать, до какой степени самъ авторъ не въ силахъ освободиться отъ опутавшихъ его противорѣчій.
"Древніе -- говоритъ Лоранъ -- смотрѣли на величіе и паденіе царствъ, какъ на дѣло рока; самые боги ихъ были подчинены неумолимой судьбѣ; какъ же могли они признать свободу въ развитіи человѣческихъ обществъ? Христіанство ввело въ исторію провидѣніе; но догматъ о вмѣшательствѣ Бога въ судьбы народовъ не рѣшаетъ еще грозной проблеммы которую древность, приписывавшая все роковому, слѣпому закону, признала неразрѣшимою. Если Богъ управляетъ ходомъ дѣлъ человѣческихъ, что должно статься съ свободою, съ нравственною отвѣтственностію? Божественная воля не опредѣляетъ ли непреложно событія? и если все совершающееся необходимо, неизбѣжно, то каково же въ такомъ случаѣ назначеніе человѣчества?
"Народы управляются тѣми же законами, какъ и индивидуумы; разсматриваемая философіей исторіи проблемма о примиреніи догмата о промыслѣ съ свободною дѣятельностью народовъ есть только королларій богословской проблеммы о свободѣ и благодати. Человѣкъ свободенъ, но нѣтъ ли какого нибудь отношенія между нимъ и его Творцомъ? и какова сущность этого отношенія? Непрерывное дѣйствіе Бога на человѣка, называемое благодатью, не уничтожаетъ ли свободы? Эти высокіе вопросы занимали всю жизнь одного изъ величайшихъ мыслителей христіанства. Мы изложили въ своемъ мѣстѣ доктрину св. Августна: онъ признаетъ свободу, но у него она поглощается божественною волею. Церковь не высказалась о примиреніи свободы съ благодатью, но ея догматы клонятся къ тому, чтобъ возвысить дѣятельность Бога въ ущербъ, дѣятельности человѣка. Точно такъ же и философія исторіи, задуманная съ христіанской точки зрѣнія, уничтожаетъ свободу народовъ предъ всемогуществомъ божественнаго вмѣшательства: въ Всемірной Исторіи Боссюэта человѣческая свобода играетъ еще меньшую роль, чѣмъ въ системѣ св. Августина. Боссюэтъ превосходно изображаетъ роль провидѣнія въ исторіи, но восторгаясь мыслью о всемогуществѣ божіемъ, онъ забываетъ человѣка, или, говоря вѣрнѣе, не забываетъ, а хочетъ его унизить, уничтожить: Богъ дѣлаетъ все, человѣкъ же всегда служитъ лишь орудіемъ его непроницаемыхъ намѣреній. Какимъ образомъ этотъ могущественный геній (sic) могъ въ такой мѣрѣ не признать одного изъ самыхъ существенныхъ элементовъ человѣческой природы, свободы? Предназначеніе каждой отдѣльной личности, такъ же какъ и цѣлыхъ народовъ есть прогресъ человѣчества, а свобода есть первое условіе для развитія человѣческихъ способностей. Человѣкъ и народы должны быть убѣждены, что ими не владѣетъ никакая роковая сила, что они сами устраиваютъ свою участь, что отъ нихъ зависитъ ее улучшить и прогресивно идти къ цѣли своего назначенія.
"Но безусловна ли свобода народовъ? Человѣкъ, съ самаго своего рожденія, подчиняется силѣ внѣшнихъ обстоятельствъ, которыя ограничиваютъ его свободу, опредѣляя болѣе или менѣе его вѣрованія, чувствованія и идеи. Справедливое въ отношеніи личностей, справедливо и въ отношеніи народовъ. Монтескьё, а за нимъ Гердеръ, уяснили вліяніе климата и вѣхъ физическихъ причинъ на народный характеръ, формы правленія, религію и просвѣщеніе. По мнѣнію нѣмецкаго философа, роль человѣка и народовъ опредѣляется ихъ организаціею и организаціею міра внѣшняго; но онъ не отрицаетъ Бога, потому что провидѣніе начертало отъ самаго начала міра судьбы рода человѣческаго и поставила каждую личность, каждый народъ на то мѣсто и въ ту эпоху, гдѣ они должны выполнить свое назначеніе. "Мы непремѣнно то, чѣмъ мы можемъ быть, принимая во вниманіе время, мѣсто и обстоятельства, среди которыхъ мы живемъ." Вліяніе природы на человѣка и народы неопровержимо, но историческую систему, основанную исключительно на этомъ фактѣ, но справедливости обвиняютъ въ фатализмѣ: если природа управляетъ человѣкомъ и народами, если она опредѣляетъ путь, которому они должны слѣдовать въ теченіе вѣковъ, въ такомъ случаѣ свобода не существуетъ.
"Мы думаемъ, что человѣкъ сохраняетъ свою свободу и передъ лицомъ природы. То, что кажется наиболѣе роковымъ въ его развитіи, обстоятельства, въ которыя ставитъ его Богъ при самомъ его рожденіи, есть также результатъ его свободы; потому что эта власть, которую имѣетъ надъ нимъ окружающая среда, эти условія, при которыхъ онъ вступаетъ въ свѣтъ, суть также слѣдствія того употребленія, какое сдѣлалъ онъ изъ своей свободы въ предшествовавшей жизни. Эти причины могутъ имѣть вліяніе лишь на его личное свободное развитіе; но будущее его зависитъ отъ него; онъ самъ создаетъ свою судьбу. Провидѣніе помогаетъ человѣку и народамъ въ этомъ тяжеломъ трудѣ; человѣкъ находится въ союзѣ съ Богомъ не только въ минуту созданія, но и впродолженіе всего своего безконечнаго существованія. Непрерывное дѣйствіе Бога на человѣка -- благодать; непрерывное дѣйствіе его на человѣчество -- промыслъ (gouvernement providentiel). Помощь божія никогда не оставляетъ человѣка, даже виновнаго. Судьбы народовъ находятся также въ рукѣ божіей, и человѣчество погибло бы, еслибъ Богъ хотя на минуту отъ него отвратился. У отдѣльной личности, вмѣшательство провидѣнія обнаруживается въ тайникахъ ея совѣсти; у народовъ, оно видно въ исторіи. Особенно въ великихъ переворотахъ, измѣняющихъ судьбы человѣческаго рода, божественное вліяніе обнаруживается во всей своей силѣ, спасая возобновляя міръ. Таково, напримѣръ, было вторженіе варваровъ: и христіане, и философы увидѣли перстъ божій въ этомъ нашествіи" (Т. V, р. 4--7).
Что сказать объ этомъ длинномъ разсужденіи? Что такое этотъ поворотъ съ философіи исторіи на доктрину св. Августина, и съ доктрины Августина на вліяніе природы? Понятно каждому, что здѣсь дѣло вовсе не въ вліяніи климатическихъ и другихъ условій, а въ философской формулѣ, въ которой авторъ долженъ былъ выразить перспективу своей исторической концепціи. Но эта концепція страдаетъ нестройностію, и авторъ, желая чѣмъ нибудь замаскировать ея несостоятельность, нашелъ средство сложить вину на теологію, говоря: проблемма объ отношеніи промысла къ независимой дѣятельности человѣка есть не что иное, какъ проблемма св. Августина о благодати и свободной волѣ; а такъ-какъ эта послѣдняя проблемма неразрѣшима, то и о первой отъ меня нельзя требовать категорическаго отвѣта. Силлогизмъ, какъ видите, совершенно правильный, по онъ очень мало подвигаетъ впередъ вопросъ, такъ робко поднятый Лораномъ.
Вотъ все, что мы находимъ нужнымъ сказать о той абсолютной идеѣ, которую положилъ Лоранъ въ основаніе своей "Исторіи человѣчества". Посмотримъ теперь, какимъ образомъ провелъ онъ ее въ обозрѣніи главныхъ эпохъ исторической жизни народовъ, какимъ образомъ нанизалъ онъ на нее историческіе факты и данныя, однимъ словомъ, какимъ образомъ построилъ онъ свою систему.
Въ предисловіи къ первому тому своихъ "Этюдовъ", авторъ въ слѣдующихъ краткихъ словахъ обозрѣваетъ идею всемірной исторіи, и вмѣстѣ планъ своего сочиненія: