"Теократическія государства первыя появляются на исторической сценѣ. Индія, Египетъ, Іудея живутъ, повидимому, изолированно, но эта изолированность не мѣшаетъ общенію догматовъ, доктринъ. Расы воинственныя призваны смѣшивать народы, создавать національности и подготовлять ихъ будущую ассоціацію. Ассиріане и персы основываютъ необъятныя, но быстро преходящія царства; когда они хотятъ перейдти за предѣлы Азіи, западный геній останавливаетъ ихъ и заступаетъ ихъ мѣсто. Финикіане первые принимаются за торговлю, назначеніе которой -- соединять народы. Греки среди человѣчества -- народъ-зачинатель (peuple initiateur); они цивилизуютъ своихъ побѣдителей; слѣдомъ за легіонами, эллинская культура овладѣваетъ міромъ; она и теперь господствуетъ надъ умами. Всемірная монархія римлянъ не есть та форма, въ которой должно осуществиться единство; владычество римлянъ есть только трудъ приготовительный; приговоръ надъ нимъ произнесенъ явленіемъ христіанства.
"Рабство подточило древность. Истощенный физически и нравственно, міръ принимаетъ новую жизнь со вторженіемъ варваровъ и христіанствомъ. Единство существуетъ въ зародышѣ въ христіанскомъ догматѣ, но одна религія не въ силахъ осуществить его въ гражданскомъ мірѣ. Идея всемірной монархіи пережила паденіе Рима: о -бокъ съ папствомъ возвышается имперія. Одинъ Богъ, одинъ папа, одинъ императоръ -- вотъ высшее выраженіе единства, понятаго христіанскимъ обществомъ.
"Но единство среднихъ вѣковъ есть только видимое: правительственная власть раздроблена до безконечности: связей феодализма недостаточно для соединеній этихъ враждебныхъ элементовъ. Отдѣльныя государства освобождаются изъ-подъ власти имперіи; раздѣленіе обнаруживается даже въ нѣдрахъ самаго христіанства. Но въ этой анархіи скрывается приготовительный трудъ будущаго единства -- образованіе (formation) національностей.
"Философія подготовляетъ революцію, которая обѣщаетъ миръ и открываетъ новую эру. Утописты, вдохновленные этимъ смѣлымъ порывомъ, возвѣщаютъ ассоціацію народовъ. Эта утопія есть идеалъ который осуществится медленнымъ, но постояннымъ прогресомъ столѣтій" (T. I. Préface, р. VI -- VII).
Изъ этого небольшаго отрывка читатели могутъ видѣть, какъ консеквентенъ Лоранъ въ своей исторической систематикѣ, и какъ легко достается ему эта консеквентность. Въ самомъ дѣлѣ: положивъ въ основаніе своей системы два тезиса -- о вмѣшательствѣ провидѣнія въ судьбы человѣчества и о непрерывномъ прогрессѣ, и обозначивъ, сверхъ того, конечную цѣль, къ которой стремится человѣчество, автора, уже безъ всякаго труда можетъ добывать изъ этихъ основныхъ положеній матеріалъ для невыходящей изъ границъ консеквентности оцѣнки каждой исторической эпохой и каждаго историческаго дѣятеля. Какъ доктринёръ, онъ не стѣсняется несостоятельностію фактической части своего труда (въ особенности, эта несостоятельность видна въ трехъ первыхъ томахъ, посвященныхъ исторіи древняго міра); ему надо только провести, во что бы то ни стало, свою идею, свое profession de foi, и онъ дѣйствительно проводитъ его съ блистательною послѣдовательностію. Ни разу, въ восьми объемистыхъ томахъ своего произведенія, не отступаетъ онъ ни на шагъ отъ высказанной однажды идеи; всѣ событія, всѣ дѣятели исторической сцены оцѣниваются имъ но однажды принятому, предвзятому критеріуму. Вѣрный своей основной идеѣ, онъ не видитъ скачковъ и перерывовъ въ исторіи; для него не существуетъ въ ней ничего абсолютно новаго; все есть слѣдствіе предъидущаго и все, въ свою очередь, подготовляетъ будущее. Въ широко-развитой, разносторонней цивилизаціи древняго міра, Лоранъ не видитъ ничего, что могло бы имѣть самостоятельное значеніе: вся древность, по его мнѣнію, есть только подготовленіе человѣчества къ принятію христіанства. Христіанство также, по мнѣнію бельгійскаго историка, не есть что-либо абсолютное, конечное: оно только подготовляетъ философію -- не нынѣшнюю, а какую-то будущую, которая явится современемъ, а покамѣстъ находится въ состояніи проблемматическомъ. Эта загадочная философія тоже не имѣетъ въ себѣ ничего самостоятельнаго, безотносительнаго; она явится только за тѣмъ, чтобъ проложить дорогу къ осуществленію завѣтнаго идеала, въ достиженіи котораго заключается, по мнѣнію автора, назначеніе человѣческаго рода -- идеала единства, мира, свободы и союзности. Вотъ этотъ-то отдаленный идеалъ и представляетъ абсолютное въ исторіи, потому что онъ имѣетъ уже не историческое, а дѣйствительное, вѣчное значеніе.
Впрочемъ, признавая за каждою данною эпохою только относительное, временное значеніе, проводя чрезъ всѣ фазы исторической жизни человѣчества идею непрерывнаго, неотразимаго прогреса, Лоранъ не отказывается отъ историческихъ аналогій (хотя самое слово аналогія, разъ допущенное въ систему провиденціализма, уничтожаетъ ее въ самомъ источникѣ) и любитъ иногда провести параллель между различными эпохами всемірной исторіи. "Нѣсколько разъ уже -- говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ -- замѣчали сходство между нашей эпохой и римскимъ обществомъ временъ имперіи. Отсутствіе религіи, господствующей надъ сердцами и, вслѣдствіе этого, распаденіе соціальныхъ связей; личность знаетъ только себя, свои страсти, свое благополучіе, а это благополучіе состоитъ лишь въ удовлетвореніи физическихъ аппетитовъ. Римское общество забывало жизнь среди удовольствій; чтобъ предаваться имъ безъ помѣхи, оно отказалось, отъ своихъ правъ и вручило ихъ кесарямъ. Имперію не возмущали болѣе волненія свободы; миръ и тишина царствовали въ ней. Миръ зловѣщій! тишина болѣе смертоносная, чѣмъ междоусобныя войны. Ища только удовольствій подъ покойною опекою деспотизма, народы такъ унизились, такъ развратились, что въ нихъ не осталось уже ни одного жизненнаго элемента. Девятнадцатый вѣкъ не узнаётъ ли свой образъ въ этой картинѣ?" (T. V, р. 11)
Нѣтъ, не узнаётъ, и не можетъ узнавать. Всякая аналогія между современнымъ, обществомъ и римскимъ временъ имперіи -- нелѣпая историческая натяжка, противъ которой возстаетъ каждый-параграфъ ново-европейскихъ конституцій, каждая статья нашихъ законодательныхъ кодексовъ, каждая новая станица, выходящая изъ-подъ типографскаго пресса. Пессимисты и клерикалы могутъ кричать о нравственномъ разложеніи, о матеріализмѣ и эгоизмѣ современнаго общества, могутъ возставать противъ эманципаціи личности, противъ критическаго направленія науки, противъ развитія экономическихъ интересовъ, противъ чего имъ угодно: кто понимаетъ источникъ глубокой нравственной порчи, разъѣдавшей организмъ древне-римскаго общества, тотъ знаетъ, какъ отвѣчать на всѣ эти возгласы. Древній міръ жилъ жизнью государственной; древнее государство было основано на рабствѣ; а рабство, какъ говоритъ самъ Лоранъ, подточило древность. Современная цивилизація, современное право не признаютъ рабства; слѣдовательно, надо найти какой нибудь другой разрушительный элементъ въ обществѣ XIX вѣка, чтобы выдержать аналогію его съ римскимъ. Отчего же не указываютъ этого элемента Лоранъ и его школа?
Итакъ, мы разсмотрѣли замѣчательную книгу Лорана со стороны общей идеи, положенной имъ въ основаніе его исторической системы, и со стороны самой системы, построенной на этой идеѣ. Мы видѣли, что исходными точками системы Лорана служатъ два тѣсно-связанные между собою и вытекающіе одинъ изъ другаго догмата, проведенные имъ съ строгою, хотя и насильственною, консеквентностію. Догматы эти -- провидѣніе, управляющее судьбами человѣчества, и непрерывный прогресъ въ исторіи. Система, построенная Лораномъ, вся основана на приложеніи этихъ двухъ догматовъ къ послѣдовательному ряду фактовъ, изъ которыхъ сложилась жизнь человѣчества. Что же такое эта система? Насколько рѣшаетъ она вопросы, намѣченные нами въ началѣ нашей статьи?
Отвѣчать на это, кажется, очень нетрудно. Лоранъ дѣйствительно далъ намъ строгую историческую систему, дѣйствительно построилъ исторію на точномъ, неизмѣняемомъ и неподверженномъ никакимъ случайностямъ основаніи, дѣйствительно указалъ намъ критеріумъ, при помощи котораго мы смѣло можемъ подступать ко всякому историческому явленію; но эта система, это основаніе, этотъ критеріумъ -- условны, или, лучше сказать,-- произвольны. Лоранъ внесъ только теологическій методъ въ исторію -- вотъ и все. Подобно тому, какъ экономисты богословской школы формулируютъ всю политическую экономію въ общеизвѣстной фразѣ: "Господь въ гнѣвѣ своемъ -- изрекъ на родъ человѣческій проклятіе труда" -- такъ точно Лоранъ рѣшаетъ всѣ историческіе и соціальные вопросы словами: "Провидѣніе ведетъ родъ человѣческій по пути прогреса, мира и ассоціаціи." Изъ нашихъ словъ вовсе не слѣдуетъ заключать, будто мы отрицаемъ идею Промысла и прогреса въ исторіи; мы нападаемъ только на тотъ утрированный колоритъ, подъ которымъ провелъ Лоранъ эту идею черезъ рядъ историческихъ фактовъ. Утрировка всегда вредитъ дѣлу, которое она призвана защитить и возвысить; такъ точно и въ настоящемъ случаѣ. Еслибъ насъ не стѣсняла необходимость ограничить нашу статью самыми скромными размѣрами, мы могли бы показать, къ какимъ поразительнымъ натяжкамъ привело Лорана стремленіе найдти, во что бы то ни стало, выраженіе для своей идеи въ самомъ", микрокопическомъ и историческомъ фактѣ. Эти указанія были бы тѣмъ поучительнѣе, что упрекъ въ утрировкѣ, въ натяжкахъ, едва ли не въ равной степени относится и къ Боклю, какъ и ко всякому автору, въ ученую дѣятельность котораго замѣшалась самостоятельность воззрѣнія и profession de foi. Но самое назначеніе нашей статьи не дозволяетъ намъ вдаваться въ педантическій анализъ всѣхъ деталей разбираемой нами системы; мы, по необходимости, должны ограничиться только указаніемъ, въ какой мѣрѣ эта система, какъ послѣднее слово историческаго идеализма, удовлетворяетъ требованіямъ современной науки. Чтобъ ближе придти къ этой цѣли, мы попытаемся объяснить идею, или принципъ, положенный Боклемъ въ основаніе его собственной концепціи, и сопоставивъ его съ тѣмъ, что непосредственно вытекаетъ изъ разбора книги Лорана, взвѣсить относительную важность обѣихъ системъ. Этимъ путемъ мы лучше уяснимъ и самый вопросъ о строго-научномъ методѣ въ исторіи, и то, на сколько каждый изъ разбираемыхъ нами авторовъ содѣйствовалъ къ отъисканію и практическому примѣненію этого метода.
В. Авсѣенко.