Ильяшевъ неохотно повиновался. "Отвертится, или нѣтъ?" думалъ онъ, переоблачаясь въ костюмъ графа Любина. А Нельгунова, оставшись одна, долго все улыбалась и какъ-то топорщила бровки, и смотрѣлась въ зеркало, что-то припоминая и перебирая въ мысляхъ. Ильяшевъ ей положительно нравился.
Спектакль, между тѣмъ, продолжался. Двѣ некрасивыя барышни сыграли на фортепьяно въ четыре руки; явилась картина: "крестьянская свадьба", съ которой случилось несчастье: бенгальскій огонь, вслѣдствіе ошибки театральнаго декоратора (онъ же и фейерверкеръ), оказался вмѣсто розоваго зеленымъ, такъ что "свадьба вышла похожею не на крестьянскую, а на какую-то изъ подводнаго міра". Потомъ дѣвица Ѳалалѣева пропѣла романсъ, фальшиво, но съ чувствомъ, и во время пѣнія краснѣла все больше и больше, до такой степени что изъ райка ей кто-то крикнулъ: "пожаръ!" Потомъ Подобаевъ не дурно, только ужь слишкомъ самоувѣренно, спѣлъ русскую пѣсню, вызвавшую неистовыя рукоплесканія. Затѣмъ явилась и "серенада" и произвела необычайный эффектъ. Шелопатова побѣдила всѣ трудности представляемыя сюжетомъ, и сумѣла устроить такъ что скромная картина получила даже нѣсколько пикантный оттѣнокъ. Изъ-подъ черной, мастерски драпированной мантильи она выставила голенькое плечико, а глазамъ придала такое выраженіе котораго словами и передать нельзя; на это она была большая искусница.
Занавѣсъ еще разъ опустился; на сценѣ зашумѣли, застучали молотки, зашуршали декораціи: губернаторъ опять появился благодаритъ участвующихъ, цѣловалъ дамамъ руки, улыбался и прижималъ къ звѣздѣ каякъ, съ которымъ никогда не разставался. Суфлеръ, нанятый изъ театральной труппы, приготовляясь залѣзть въ будку и нѣсколько сконфуженный присутствіемъ губернатора, въ углу тушилъ о декорацію недокуренную папироску. Молоденькій чиновникъ особыхъ порученій, долженствовавшій играть Мишу, въ волненіи бѣгалъ по сценѣ, обдергивая полы коротенькаго сертучка, и что-то шепталъ.
-- Играющіе въ Провинціалкѣ пожалуйте на сцену! окликнулъ громко режиссеръ.-- Прочихъ прошу пожалуста очистить сцену!
Взволнованный молодой человѣкъ вдругъ поблѣднѣлъ и, вытянувшись, сталъ среди разставленной по театральному мебели. Нельгунова и Ильяшевъ спустились съ лѣстницы.
-- Какъ-то мы отличимся съ вами, Анна Николаевна? сказалъ Ильяшевъ.
-- Ахъ, ужь не знаю! отвѣтила та, чувствуя себя не совсѣмъ спокойно.
И дѣйствительно, по ея первымъ репликамъ можно было замѣтить что она сконфузилась. Сцену съ Мишей оба дѣйствующія лица повели такимъ тихимъ голосомъ что половина публики не разслышала ни одного слова. Гроссъ, выходя въ роли Ступендьева и желая подбодрить Дарью Ивановну, разомъ поднялъ тонъ до какого-то противоестественнаго крика; но это отчасти все-таки помогло: Нельгунова стала говорить громче и понемногу вошла въ роль. Явился графъ Любинъ. Его гримировка, обдуманно-подобранный костюмъ, нѣсколько разслабленная походка и голосъ -- все это было безукоризненно, характерно, и внесло въ піесу нѣкоторое вѣяніе талантливости; публика сразу почувствовала это и подтянулась. Первый выходъ, разговоръ съ Ступендьевымъ и съ Дарьей Ивановной, прошли отлично; въ партерѣ и въ ложахъ зааплодировали. Нельгунова сама оживилась, и длинный монологъ предъ возвращеніемъ графа, за который Ильяшевъ порядкомъ опасался, былъ ею не только сказанъ, но и сыгранъ -- съ большимъ толкомъ, съ мимикой. Но слѣдующія затѣмъ сцены съ графомъ прошли просто блистательно: поддерживаемая Ильяшевымъ, Нельгунова превзошла себя; у нея явились веселость, кокетливость, игра, такъ-что даже и Гроссъ, увлеченный тѣмъ незримымъ вліяніемъ, которое оказываетъ на актера удачный ансамбль піесы, исполнилъ свой заключительный выходъ вполнѣ удовлетворительно. Рукоплесканіямъ и крикамъ, конечно, не было конца....
-- Я вамъ второй разъ сегодня обязана своимъ успѣхомъ, сказала ему Нельгунова, крѣпко пожимая руку.
-- Ахъ, всѣмъ моимъ одушевленіемъ я вамъ обязанъ! воскликнулъ Ильяшевъ.