Поутру Подобаевскій Гриша съѣздилъ за его вещами, и вмѣстѣ съ чемоданомъ и узелками привезъ клочокъ бумаги, на которомъ рукою Паши было торопливо набросано:
"Лева, я вполнѣ убѣдилась что ты принялъ все слишкомъ въ серіозную сторону. Обдумай это и поступай какъ Богъ положитъ тебѣ на душу."
Ильяшевъ сунулъ записку въ карманъ и ничего не сказалъ.
КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
I. Старый знакомый среди новыхъ лицъ.
За городомъ N--скомъ, по проселку, медленно тянулась три совершенно различные экипажа. Впереди ѣхала старая, но очень хорошая четверомѣстаая карета, съ высоко нагроможденными сверху и сзади вализами и съ гербами на дверцахъ; шестерня цугомъ едва тащила ее по ухабамъ и зажорамъ. За нею слѣдовалъ уже извѣстный намъ возокъ Степана Андреевича Соловцова, на этотъ разъ тоже значительно нагроможденный всякаго рода кладью; наконецъ, поѣздъ замыкала простая крытая кибитка парой. Верстъ на пять позади тащились еще двѣ подводы съ вещами, но онѣ давно уже отстали отъ поѣзда и могли поспѣть въ городъ развѣ только къ вечеру. Въ каретѣ сидѣли четверо: на заднихъ подушкахъ княгиня Озерецкая съ дочерью, а визави пятнадцатилѣтній князь Борисъ и пожилая дѣвица изъ дворянокъ, Клеопатра Ивановна Шертина, жившая въ домѣ въ качествѣ компаньйонки княжны. Княгиня, женщина лѣтъ пятидесяти, нѣсколько опухшая въ сложеніи, съ тѣмъ отпечаткомъ мѣщанской простоватости въ лицѣ и во всей фигурѣ, который почему-то усваиваютъ къ этимъ годамъ многія аристократическія дамы -- безпокойно дремала въ углу, поминутно просыпаясь, причемъ широко раскрывала глаза и спрашивала: "а? что такое? про что это вы говорите?" На красивомъ лицѣ княжны лежала какая-то не то лѣнивая, не то скучающая тѣнь: монотонность переѣзда, тянувшагося уже болѣе трехъ часовъ, дѣйствовала ей на нервы. Впрочемъ, это лицо никогда не отличалось подвижностью: на немъ словно застыло полу-невинное, полу-равнодушное выраженіе. "Ну, и что жъ такое?" какъ будто говорило оно, когда темные, не быстрые, лѣнивые глаза останавливались на комъ-нибудь. N--ское общество, встрѣчавшееся съ ней въ два или три зимніе мѣсяца, которые княгиня въ послѣдніе годы неизмѣнно проводила со всѣмъ семействомъ въ городѣ, находило ее обыкновенно несообщительною и скучною. "Развѣ это женщина?" говорили о ней, пожимая плечами. Но къ спокойному личику княжны шли этотъ равнодушно-невинный взглядъ лѣнивыхъ глазъ, эта ровная, непрозрачная, отливавшая желтизной слоновой кости бѣлизна кожи, и эти не тонкія брови, вопросительно шевелившіяся, когда она слушала что-нибудь. Всего замѣчательнѣе въ наружности княжны были ея губы: правильныя какъ у статуи и почти такъ же блѣдныя, онѣ рѣдко улыбались, и отъ ихъ строгой красоты вѣяло мраморомъ. И однакожь на этомъ мраморномъ лицѣ постоянно лежало отраженіе какой-то внутренней жизни, и что-то уходило въ темную глубину глазъ, возбуждая въ постороннемъ взглядѣ неудовлетворенное любопытство. Княжна была высока ростомъ и замѣчательно хорошо сложена: въ ея неторопливыхъ движеніяхъ и тонкой, круглой таліи чувствовалось то же холодное и строгое вѣяніе мрамора.
Сидѣвшая противъ нея дѣвица Шершина всю дорогу безъ умолку и вполголоса говорила. Она преслѣдовала двѣ цѣли: не помѣшать дремотѣ княгини и развлечь княжну; но обѣ цѣли достигались плохо, потому что княгиня поминутно просыпалась, а княжнѣ было скучно. По правдѣ, у дѣвицы Шершиной былъ органическій недостатокъ -- она не умѣла молчать. Какъ только кто-нибудь переставалъ говорить, она тотчасъ начинала, и продолжала до тѣхъ поръ пока ее не перебивали. Предметъ разговора никогда не затруднялъ ее: она дѣлала самые невѣроятные переходы и могла говорить о томъ о чемъ навѣрное еще никто никогда не говорилъ. Одинъ разъ, въ минуту внезапной паузы, она вдругъ сказала: "сегодня вторникъ, вчера понедѣльникъ былъ"; всѣ засмѣялись, а она рѣшительно не могла понять, надъ чѣмъ тутъ смѣются? Княгиня ее ужасно любила, хотя считала дурой; княжна.... трудно сказать какъ именно относилась къ ней княжна; кажется, она просто старалась не замѣчать ее.
-- Другъ мой, Борисъ, посмотрите, какъ смѣшно галки по снѣгу скачутъ, вдругъ обратилась она къ молодому князю; по своему давнему пребыванію въ домѣ, она его всегда называла по имени и "другъ мой".
Князекъ, не питавшій къ ней ни малѣйшей почтительности, взглянулъ въ окно и отвѣтилъ: