Разговоры эти были непріятны Пашѣ. Она мысленно взвѣшивала: что собственно ей нужно? и выходило такъ мало что кажется и одной десятой доходовъ съ дома хватило бы съ избыткомъ. Она не могла понять что нужно многое такое что не касается ея одной непосредственно, чего она даже не замѣчаетъ. Дрова, дворникъ, повинности по дому, трубочистъ, какіе-то счеты съ печникомъ, слесаремъ.... Развѣ нельзя такъ устроить чтобы ничего такого не касалось ея, чтобъ она могла заботиться лишь о томъ немногомъ что ей самой лично нужно сегодня, завтра, каждый день?... Ей приходило въ голову отдать теткѣ совсѣмъ этотъ домъ, чтобы только сняты были съ нея всякія заботы, чтобъ она даже не слышала о нихъ.
Днемъ тетка показывалась лишь на минуту, прошмыгивая изъ спальной въ кухню или въ кладовую, находя себѣ цѣлые ворохи всякаго дѣла тамъ гдѣ достаточно было одного толковаго слова, но вечера она проводила почти неотлучно подлѣ Паши, и тутъ заводились нескончаемые разговоры. Темой служили обыкновенно покойный Дмитрій Кузьмичъ и Левъ Дмитричъ. Старуха пересказывала въ сотый разъ какъ покойникъ взялъ у нея шесть тысячъ, приложилъ своихъ и купилъ Вахновку. "А теперь племянничекъ-то".... продолжала Марья Кузьминишна, и дойдя до этого пункта, уже не могла вести связной рѣчи и только слезливо моргала глазами и всхлипывала.
И эти разговоры тоже не нравились Пашѣ; она молчала, точно воды набрала въ ротъ, а на сердцѣ давила тоска и щемило что-то назойливое, нудное. Отношенія къ брату не легко устраивались. Она помнила что краткому его появленію въ семьѣ она обязана единственнымъ глоткомъ свѣжаго воздуха, единственнымъ солнечнымъ лучомъ, упавшимъ на ея молодость; она всѣмъ сердцемъ горячо, наивно благодарила его. Но она благодарила его какъ благодарятъ прохожаго подавшаго милостыню; внутренно она была ему чужая. Сколько разъ страстно желала она чтобы вмѣсто этой неразъясненной исторіи съ Вахновкой онъ обидѣлъ бы лучше ее лично, обидѣлъ бы въ тысячу разъ хуже, но лишь бы былъ чистъ и правъ предъ всѣми другими. Она испытала бы счастіе простить его и воздать горячею, дѣтскою привязанностію....
Она ждала весны чтобы посѣтить могилу отца и положить на нее плиту. Она ждала отъ времени еще чего-то неопредѣленнаго, какого-то рѣшенія. Порою ей казалось что она обречена для подвига. "Отецъ умеръ, братъ чужой.... такіе живутъ не для семьи", приходило ей иногда въ голову. "И не для себя", подсказывала ей тотчасъ мысль. "Я должна потрудиться для всѣхъ, для народа; я точно безродная, я счастья не видала; такихъ Богъ призываетъ для Своего дѣла." И эта внутренняя тревога росла, росла въ ней и потомъ вдругъ какъ-то незамѣтно упадала. Перестанетъ тетка ворчать, затѣется въ домѣ что-нибудь по хозяйству, зайдетъ Вретищевъ и засидится, и у Паши на время все успокоивается, мысль дѣлается короче, мечты суживаются, и тетка поглядя на нее замѣчаетъ:
-- Слава Тебѣ, Господи; ты сегодня какая-то живая, кто тебя знаетъ.
Вретищевъ навѣдывался довольно часто. Онъ какъ-то незамѣтно сдѣлался почти домашнимъ человѣкомъ у Ильяшевыхъ. Онъ приходилъ когда его не ждали, засиживался въ темной гостиной, находилъ неистощимый матеріалъ для разговора, вѣявшаго простотой и задушевностью, и не бралъ денегъ за визиты. "Добрый человѣкъ отыскался", говорила о немъ тетка, и по странному свойству человѣческой природы начинала даже какъ-то пренебрегать имъ -- дескать не Богъ-знаетъ какой принцъ, коли съ нами по простотѣ водится. Паша чувствовала что общество Вретищева незамѣтно бодритъ ее и подымаетъ надъ неподвижностью и скукой однообразнаго "изо-дня-въ день". Ей нравилось и вмѣстѣ немного пугало ее что Вретищевъ такъ прямо, такъ хорошо ее понимая, отвѣчалъ ей на вопросы которыхъ она не смѣла высказать, которыхъ она можетъ-быть даже не разглядѣла бы въ себѣ. Разговоръ у нихъ заходилъ такой простой, почти домашній -- и такъ естественна казалась ей эта близость посторонняго человѣка, точно такъ тому и быть должно. На тетку иногда находила щепетильность -- напримѣръ покажется ей вдругъ неловкимъ, зачѣмъ Вретищевъ вчера пилъ у нихъ чай въ Пашиной комнатѣ, а не въ гостинной? Это случалось десятки разъ прежде, и тетка сама находила естественнымъ что не встрѣтивъ ихъ въ залѣ, Вретищевъ шелъ отыскивать во внутреннія комнаты -- но вдругъ какъ-нибудь найдетъ на нее такой стихъ что все это представится ей въ самомъ неприличномъ и опасномъ свѣтѣ, а она начнетъ охать и жаловаться на свою безтолковость.
-- Да вѣдь онъ докторъ, тетя! возразитъ обыкновенно Паша.
-- Знаю что докторъ, да кого жъ онъ тутъ лѣчить-то? поставитъ вопросъ тетка и заохаетъ вновь.
Пашу наконецъ сталъ занимать этотъ вопросъ. Въ самомъ дѣлѣ, какой же онъ для нихъ докторъ? развѣ онъ лѣчитъ кого-нибудь у нихъ? Прежде онъ ѣздилъ къ папашѣ; а потомъ? Она старалась припомнить какъ это все было и какъ сдѣлалось что Вретищевъ сталъ у нихъ домашнимъ человѣкомъ. Да какъ-то все очень просто, само собою сдѣлалось. Ему нравится быть здѣсь, вотъ онъ и ѣздитъ... и на этомъ Паша слегка краснѣла и какъ-то путалась.
Разъ она съ большемъ нетерпѣніемъ ждала Вретищева. Въ этотъ день пришло первое письмо отъ Лёвы изъ Петербурга. Оно было адресовано Пашѣ, а теткѣ поручалось только въ припискѣ передать поклонъ. Ильяшевъ въ довольно скучномъ тонѣ описывалъ Петербургъ (онъ былъ тогда неспокоенъ), намекалъ на свою закипѣвшую, страстную дѣятельность, на свои надежды. Въ письмѣ заключались и нѣкоторыя сентенціи, которыми любилъ щегольнуть Ильяшевъ; было вмѣстѣ съ тѣмъ и что-то нервное, страстное, какъ переживаемыя имъ тогда минуты. "Я чувствую, писалъ онъ, что безъ богатства, безъ блеска, безъ карьеры, жизнь не была бы для меня возможна; человѣку необходимо или попасть въ свою стихію, или умереть, какъ рыба на пескѣ. По крайней мѣрѣ про себя я знаю что если оборвусь нынче, то уже не буду имѣть даже охоты за что-нибудь зацѣпиться. Я поставилъ на карту такъ много что въ случаѣ проигрыша, тамъ, дальше, остается одна пустота. Счастье надо сшибать однимъ первымъ ударомъ -- иначе оно никогда послѣ не уступитъ." Паша нѣсколько разъ перечитала это письмо; образъ брата нарисовался предъ нею, и на минуту она вся проникнулась какимъ-то неопредѣленнымъ сочувствіемъ къ нему и къ этой страстной борьбѣ, источника которой она не понимала... Ей почему-то захотѣлось именно теперь, поскорѣе, увидѣть Вретищева. Онъ уже нѣсколько дней не былъ у нихъ; она ждала его съ какою-то странною увѣренностью въ этотъ вечеръ -- онъ не пришелъ. Поутру она рѣшилась послать за нимъ Мавру и даже солгать что у нея сильная мигрень. Мавра воротилась съ отвѣтомъ что докторъ еще наканунѣ уѣхалъ къ больному за городъ верстъ за полтораста, и не возвращался. Прошло еще нѣсколько дней -- Вретищева не было. Пашѣ стало скучно и какъ-то неспокойно. Ей самой странными казались и эта скука, и безпокойство. Можно ли такъ привыкнуть къ человѣку?