Вретищевъ взялся за шляпу.
-- Я вечеркомъ зайду къ вамъ... теперь и Прасковья Дмитревна встревожена вѣрно... сказалъ онъ.
Тетка махнула рукой.
-- Въ подушки уткнулась... не оторвешь ея!
Вретищевъ вышелъ на улицу. Влажный, свѣтящійся воздухъ, насыщенный первымъ вѣяніемъ весны, раздражительно сжалъ ему грудь. Онъ махнулъ кучеру, чтобъ ѣхалъ домой, а самъ пѣшкомъ пошелъ по кирпичному троттуару, на которомъ пятнами блестѣла жидкая грязь. Ему хотѣлось пройтись, надышаться этимъ ласково-раздражающимъ воздухомъ и какъ можно дольше никуда не приходить, ни съ кѣмъ не сталкиваться.
Дойдя до главной улицы города, онъ умѣрилъ шаги. Здѣсь на солнечной сторонѣ было сухо и чисто. Губернская публика, обрадовавшись первому ясному дню, прогуливалась пѣшкомъ и въ экипажахъ. Вретищеву казалось что всѣ очень веселы и счастливы; онъ уже не досадовалъ что лопалъ въ толпу: ему сдѣлалось такъ легко на душѣ, какъ будто онъ участвовалъ въ какомъ-то весеннемъ праздникѣ. Вдругъ кто-то окликнулъ его; онъ обернулся и встрѣтился лицомъ къ лицу съ княжной Озерецкой.
Княжна въ это утро каталась съ матерью, но ей захотѣлось пройтись пѣшкомъ, и она сошла на троттуаръ. Ливрейный лакей одинъ сопровождалъ ее. Ея спокойное лицо тоже улыбалось и сіяло въ это утро и казалось оживленнѣе обыкновеннаго.
Вретищева на минуту смутила эта встрѣча. Еще такъ недавно онъ повѣрялъ себя, и съ тревогой замѣчалъ какъ день ото дня княжна дѣлалась для него дороже и ближе. И вдругъ все это исчезло -- какъ-то помимо его.
-- Вы рѣдко стали заходить къ намъ, Николай Михайловичъ, сказала княжна, идя съ нимъ рядомъ и спокойно улыбаясь.
Вретищевъ вспомнилъ что не былъ у Озерецкихъ еще съ поѣздки за-городъ къ больному.