VIII. Совсѣмъ другое.
Появившись къ утреннему чаю, Ильяшевъ уже по одному напряженію на лицахъ домашнихъ долженъ былъ догадаться чт о имъ очень недовольны. Старикъ, вопреки обыкновенію, даже не выждалъ чтобъ уязвить его политически, а прямо, оборотивъ къ нему нахмуренное лицо, проговорилъ:
-- Славно, Левъ Дмитричъ, славно! очень хорошо!
-- Вы сердитесь, пап а, что я вчера не обѣдалъ дома? съ нѣкоторымъ даже смиреніемъ въ голосѣ спросилъ сынъ.
Отецъ не выдержалъ и, бѣгая пальцами по краямъ сюртучка, поднялся съ мѣста.
-- Не обѣдалъ! ты, кажется, не жилъ совсѣмъ вчера въ домѣ! прикрикнулъ онъ сорвавшимся голосомъ.-- Ты изволилъ Богъ знаетъ гдѣ до полуночи шататься! ты сбѣжалъ, а не.... не не обѣдалъ! кончилъ онъ, опять тяжело раскашлявшись.
-- Я не понимаю, пап а, отчего вы придаете этому такое значеніе, и къ чему ведутъ ваши требованія, заговорилъ сынъ сдержанно.-- Вы, вопервыхъ, не знаете гдѣ и какъ я провелъ вчерашній день, а вовторыхъ.... вовторыхъ, я положительно не по7имаю васъ; вѣдь я не дѣвушка, чтобы слѣдить за каждымъ моимъ шагомъ и наблюдать въ которомъ часу ночи я возвращаюсь домой.
Тетка въ свою очередь безпокойно зашевелилась на стулѣ.
-- Ахти, при дѣвушкѣ-то какое говорить сталъ! воскликнуіа она. Паша потупилась надъ чашкой.
-- Конечно, конечно! Мы вѣдь отца головой переросли! мы тамъ университеты окончили, новыхъ взглядовъ понабрались! что вамъ такое отецъ? дуракъ старый, больше ничего! больше рѣшительно ничего! горячился Дмитрій Кузьмичъ.-- Его дѣло только деньги намъ на дебоширство подавать!