На другой день Сулавский с утра приехал на аэродром. Ему непременно хотелось видеть, как Лелева полетит. И ему, кроме того, казалось, что вчера он ничего не умел сказать ей, а между тем он так тягостно переживал ее неожиданные, сумасшедшие решения.
Откуда в нем это тягостное чувство? Он не знал, но весь был связан какою-то внезапно установившеюся между ними близостью. И, вопреки возражениям рассудка, он понимал, что эта взбалмошная артистка маленького театрика, выросшая из избалованной провинциальной барышни, заняла гораздо больше места в его воображении, чем он хотел.
В сараях, разбросанных вокруг аэродрома, суетилось много народа. Над чем-то оживленно хлопотали, осматривали машины, переговаривались, спорили и смеялись. Наинский, в своей авиаторской куртке, оживленно прохаживался между летчиками и машинистами, около дощатого навеса, под которым скрывался его уже не новенький Фарман. Сулавский решился подойти к нему.
-- Мне говорили, предполагается ваш полет с пассажиркой? -- произнес он, дотрагиваясь рукой до полей шляпы.
Наинский рассеянно оглянул его.
-- О, это так... совершенно частный опыт, -- ответил он. -- Если утихнет ветер.
-- А при сегодняшнем ветре опасно?
-- Неудобно. Но он еще переменится.
Через час приехала Лелева, в спортсменском костюме, возбужденная, серьезная, и, увидев Сулавского, стремительно обратилась к нему:
-- Наинский здесь? Сколько баллов?