* Окончаніе. См. Русскій Вѣстникъ No 2й.
П. Анненковъ:
Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ
въ Александровскую эпоху. По новымъ документамъ.
(Вѣстникъ Европы
1873--1874.)
Въ февральской книжкѣ Вѣстника Европы г. Анненковъ окончилъ свой объемистый трудъ, къ которому и спѣшимъ возвратиться.
Еслибы предыдущая статья наша была написана когда вся новая работа г. Анненкова появилась въ печати, мы не приписывали бы замѣченныя нами вылазки автора противъ личности Пушкина и близкихъ къ нему людей тенденціозному старанію поддѣлаться подъ господствующіе современные вкусы, а въ особенности подъ взгляды журнала на страницахъ котораго выступилъ авторъ Матеріаловъ. Дѣло въ томъ что хотя вліяніе этихъ взглядовъ и отразилось на г. Анненковѣ, но онъ имѣлъ добросовѣстность не подчиниться имъ, и сохранилъ уваженіе къ предмету своихъ изученій, которое и сказалось несомнѣнно въ дальнѣйшемъ развитіи его труда. Онъ мастеръ говорить противорѣчіями, причемъ сопоставленіе въ одномъ періодѣ двухъ взаимно исключающихъ одно другое опредѣленій, повидимому, нисколько не смущаетъ его. Мы и въ предыдущей статьѣ имѣли случай указывать на недостатокъ внутренняго согласованія въ рѣчахъ г. Анненкова, но въ заключительной части его труда эта любопытная черта рѣшительно преобладаетъ. Порою кажется будто русскія слова теряютъ для г. Анненкова свое обязательное значеніе, и никакія противорѣчія не могутъ смутить его. Для обращика приведемъ тутъ же маленькій примѣръ. На страницѣ 524, говоря о Евираксіи Николаевнѣ Вульфъ, сосѣдкѣ Пушкина по Тригорскому, г. Анненковъ опредѣляетъ ее такимъ образомъ: "Она пользовалась жизнью очень просто, повидимому ничего не искала въ ней кромѣ минутныхъ удовольствій, и постоянно отворачивалась отъ романтическихъ ухаживаній за собой (?) и комплиментовъ, словно ждала чего-либо болѣе серіознаго и дѣльнаго отъ судьбы". Г. Анненкову кажется что пользоваться жизнью просто, искать въ ней только минутныхъ удовольствій, избѣгать ухаживаній и ждать отъ судьбы чего-либо дѣльнаго и серіознаго -- все это весьма удобно совмѣщается одно съ другимъ и даже составляетъ, по его словамъ, типъ... Вотъ кстати и еще одинъ примѣръ. На стр. 482 авторъ, желая охарактеризовать высшую одесскую администрацію при гр. Воронцовѣ, говоритъ: "Прежде всего требовались теперь порядочность въ образѣ мыслей, наружное приличіе въ формахъ жизни и преданность къ службѣ, олицетворяемой главой управленія". Затѣмъ онъ тотчасъ прибавляетъ: "Нельзя сказать чтобы тотъ сравнительно небольшой кругъ талантливыхъ людей которые не могли или не желали устроить свою внутреннюю жизнь по данному образцу испытывали какого-либо рода притѣсненія: государственный умъ начальника края употреблялъ ихъ такъ же какъ и другихъ въ дѣло, спокойно ожидая ихъ обращенія". Такъ какъ Пушкинъ принадлежалъ конечно къ этому "небольшому кругу талантливыхъ людей", то слѣдовательно сказанное прежде о требованіяхъ наружнаго приличія въ формахъ жизни могло бы быть вовсе опущено, какъ къ нему не относящееся. Но г. Анненковъ, недовольный однимъ противорѣчіемъ, тотчасъ воздвигаетъ новое: "Нѣтъ сомнѣнія, продолжаетъ онъ, что и Пушкину предоставлена была бы свобода не признавать обязательности для себя никакой программы существованія и поведенія, еслибы при этомъ онъ скромно и тихо пользовался своею льготой" и т. д. Скромно и тихо пользоваться льготой жить не скромно и не тихо -- какой смыслъ имѣетъ это удивительное сцѣпленіе взаимно исключающихъ одно другое понятій?
При этой небрежности многое что можетъ показаться у т. Анненкова преднамѣреннымъ и тенденціознымъ, правильнѣе будетъ приписать чистой случайности. Въ своемъ заключительномъ результатѣ, трудъ его даже становится совершенно въ разрѣзъ съ литературно-общественными тенденціями Вѣстника Европы вообще и статей г. Пыпина въ особенности. Читателямъ нашимъ извѣстно что Пушкинъ, съ точки зрѣнія г. Пыпина, подававшій въ ранней молодости нѣкоторыя надежды, какъ сторонникъ либеральныхъ идей, внушенныхъ ему политическими друзьями двадцатыхъ годовъ, послѣ катастрофы 14го декабря отрекся отъ своихъ прежнихъ убѣжденій, сдѣлался сторонникомъ существующаго порядка и потерялъ для русской литературы всякое значеніе. Мы напоминаемъ объ этомъ воззрѣніи на Пушкина не для того чтобъ еще разъ доказывать его совершенную несеріозность, во съ цѣлью сопоставить со впечатлѣніемъ выносимымъ изъ статей г. Анненкова. Не щадя мрачныхъ красокъ въ повѣствованіи о молодыхъ годахъ Пушкина, г. Анненковъ становится замѣтно снисходительнѣе къ нему съ одесской эпохи его жизни, а со времени переселенія поэта въ Михайловское личность его пріобрѣтаетъ въ глазахъ біографа серіозное значеніе. Въ концѣ концовъ г. Анненковъ обращается къ тому воззрѣнію на жизнь Пушкина которое много разъ высказывалъ самъ поэтъ; именно -- что вторая половина ея, посвященная серіозной работѣ мысли и поэтическаго вдохновенія, служила поправкой къ первой половинѣ, запечатлѣнной ошибками, легкомысліемъ и увлеченіями страстей. Г. Анненковъ идетъ даже далѣе. Вопреки категорическому мнѣнію г. Пыпина, онъ высказываетъ, на заключительныхъ страницахъ своего труда, что въ душѣ Пушкина до конца его жизни была "потребность мѣшавшая ему замкнуться исключительно въ кругъ своихъ художническихъ идей". Въ силу этой потребности, "онъ сгаралъ жаждой многосторонней общественной жизни... томился мучительною страстью осмыслить современный ему бытъ, открыть законныя причины его явленій, увѣровать въ его необходимость и разумность и наконецъ угадать смыслъ русской исторіи какъ лучшаго оправданія народа и страны". "Только этою цѣной, продолжаетъ біографъ, покупались для него и спокойствіе духа, и счастіе чувствовать себя членомъ дѣльнаго а достойнаго общества, безъ чего почти и немыслима возможность какой-либо широкой творческой дѣятельности". Можно даже замѣтить изъ словъ г. Анненкова что онъ признаетъ огромное превосходство Пушкина надъ современнымъ ему обществомъ именно въ этотъ послѣдній періодъ его жизни, когда поэтъ, по взгляду г. Пыпина, устранился отъ нравственныхъ интересовъ общества, сдѣлавшихся для него индифферентными."Въ послѣднее время, говоритъ г.Анненковъ, Пушкинъ поминутно расходился съ тѣмъ обществомъ которому хотѣлъ сослужить свою великую службу. Чѣмъ болѣе силился онъ найти ему историческое философское оправданіе, чѣмъ усерднѣе воздвигалъ ему основанія которыя не стыдно было бы показать всему свѣту, тѣмъ чувствительнѣе становились для поэта всѣ безчисленныя опроверженія и посмѣянія какія наносимы были каждодневно его идеализирующимъ теоріямъ на практикѣ и притомъ весьма развитыми и вліятельными людьми эпохи. Пушкинъ переходилъ поминутно отъ вѣрованій и надеждъ къ скептицизму и отчаянію"... Все это весьма справедливо и очень далеко отстоитъ отъ точки зрѣнія г. Пыпина.
Серіозный и благородный обликъ, въ который окончательно складывается образъ Пушкина, достался г. Анненкову не безъ труда. Покончивъ съ "душевною болѣзнью" и съ нахальствомъ Пушкина, біографъ еще долго борется съ самимъ собою, пока его совсѣмъ не оставляетъ отрицательное отношеніе къ поэту. Въ главѣ посвященной одесской жизни Пушкина еще очень замѣтно стараніе обвинить поэта во всѣхъ столкновеніяхъ и вообще представить его въ неслишкомъ выгодномъ свѣтѣ. По привычкѣ своей запутывать каждое явленіе во множествѣ противорѣчій, г. Анненковъ изъ столкновенія поэта съ гр. Воронцовымъ, объясняемаго безъ труда изъ весьма простыхъ и ясныхъ причинъ, сдѣлалъ безъ всякой надобности довольно сложное дѣло, разобрать которое можно не иначе какъ тщательно откинувъ всѣ "собственныя" разъясненія біографа. Такъ, г. Анненковъ начинаетъ главу объ одесской жизни Пушкина предположеніемъ что поэтъ "сначала и не понялъ значенія переворота который совершился какъ въ жизни края, такъ и въ его собственной жизни, съ перемѣной администраціи". Между тѣмъ, въ слѣдующей же фразѣ оказывается что Пушкинъ понималъ перемѣну въ своемъ положеніи очень хорошо и гораздо лучше своего біографа. "Ему просто думалось, поясняетъ біографъ, что онъ развязывается съ надоѣвшимъ ему и начинавшимъ уже пустѣть Кишиневомъ". Вотъ это-то просто очевидно и не нравится г. Анненкову, и онъ спѣшитъ по возможности запутать дѣло. Онъ соглашается что "шумный приморскій городъ, съ италіянскою оперой, съ богатымъ и образованнымъ купечествомъ, съ новинками и вѣстями изъ Европы, русскими и иностранными путешественниками, наконецъ съ молодыми, способными чиновниками, прибывшими въ край по выбору его начальника, все это сулило Пушкину много новыхъ развлеченій, занятій и связей какихъ Кишиневъ, потерявшій между прочимъ и значеніе административнаго центра, уже не могъ дать. Кажется, ничего не можетъ быть проще и яснѣе. Но г. Анненковъ, задавшись мыслью что Пушкинъ не понялъ "переворота", старается найти въ одесской жизни поэта "оборотную, уравновѣшивающую сторону". Оказывается что "переворотъ" заключался въ новыхъ отношеніяхъ между начальствомъ и подчиненными, изъ которыхъ должна была исчезнуть фамильярность существовавшая въ Кишеневѣ. Образъ сношеній графа Воронцова съ подчиненными, продолжаетъ г. Анненковъ, "одинаково удалялъ какъ поползновенія ихъ къ служебной низости, такъ и претензію на короткость съ нимъ". Выходитъ такимъ образомъ будто этихъ-то новыхъ отношеній, въ которыхъ и заключался "переворотъ", "не сумѣлъ понять Пушкинъ"... Подобное подозрѣніе до того странно и неправдоподобно что кажется не нуждалось бы въ опроверженіи; но къ вящей бѣдѣ г. Анненкова, въ той же самой главѣ ему пришлось привести документъ заключающій въ себѣ формальное возраженіе на его догадку. Этотъ документъ -- письмо Пушкина къ тогдашнему правителю канцеляріи графа, А. И. Казначееву, писанное по поводу увольненія его отъ службы въ Одессѣ. Оно заключаетъ въ себѣ между прочимъ слѣдующія строки: "Вы мнѣ говорите о покровительствѣ и дружбѣ -- двухъ вещахъ, по моему мнѣнію, несоединимыхъ. Я не могу, да и не хочу напрашиваться на дружбу съ графомъ Воронцовымъ, а еще менѣе на его покровительство (мое уваженіе къ этому человѣку не дозволитъ мнѣ унизиться предъ нимъ)." Было ли хоть малѣйшее основаніе, имѣя въ рукахъ это письмо, обвинять Пушкина въ непониманіи прекращенія фамильярныхъ отношеній къ начальству? Не ясно ли напротивъ что Пушкинъ понималъ эту сторону дѣла до такой степени основательно что могъ подѣлиться своимъ взглядомъ съ правителемъ канцеляріи, и что не онъ, а сама администрація видѣла возможность примиренія въ дружбѣ и покровительствѣ?
Столкновеніе Пушкина съ графомъ Воронцовымъ, окончившееся увольненіемъ поэта отъ службы и водвореніемъ за жительство въ селѣ Михайловскомъ, занимаетъ въ его жизни довольно важное мѣсто, и уяснить это дѣло не будетъ лишнимъ. Но для того необходимо сначала устранить противорѣчія внесенныя въ него г. Анненковымъ.
"Понятно, замѣчаетъ біографъ, что не имѣя возможности выработать изъ себя дѣльнаго человѣка во вкусѣ эпохи, а вмѣстѣ съ тѣмъ и не поддаваясь ни на какую мировую сдѣлку, ни на какое соглашеніе беречь про себя свое представленіе людей и порядковъ, Пушкинъ уже не имѣлъ особенно вѣрныхъ залоговъ успѣха въ новомъ обществѣ, куда лопалъ по собственному избранію". Для того чтобы въ этихъ словахъ найти какое-либо основаніе, надо понимать ихъ въ самомъ ограниченномъ смыслѣ. Новое общество, о которомъ говоритъ г. Анненковъ, надо очевидно понимать состоящимъ изъ самого графа Воронцова и немногихъ лицъ одного съ нимъ круга -- лицъ взгляды которыхъ за поэтовъ вообще и на самого Пушкина были, какъ мы увидимъ, таковы что безъ столкновенія дѣло никакъ не могло обойтись. Что же касается до одесскаго общества въ широкомъ смыслѣ, то тутъ успѣхъ Пушкина былъ самый неограниченный и могъ бы удовлетворить гораздо болѣе ненасытное самолюбіе. Популярность его въ образованныхъ кругахъ мѣстнаго и пришлаго населенія возраола до такой степени что самъ графъ Воронцовъ, ходатайствуя объ отозваніи Пушкина изъ Одессы, мотивировалъ необходимость этого распоряженія такими словами: "Здѣсь есть много людей, а съ эпохой морскихъ купаній число ихъ еще увеличится, которые, будучи восторженными поклонниками его поэзіи, стараются показать дружеское участіе непомѣрнымъ восхваленіемъ его и оказываютъ ему чрезъ то вражескую услугу, ибо способствуютъ къ затмѣнію его головы и признанію себя отличнымъ писателемъ, между тѣмъ какъ онъ въ сущности только слабый подражатель несовсѣмъ почтеннаго образца -- лорда Байрона". Оставляя на отвѣтственности автора письма эту смѣлую оцѣнку двухъ поэтовъ, ограничимся замѣчаніемъ что при мало скрытомъ раздраженіи противъ Пушкина и явномъ желаніи представить пребываніе его въ Одессѣ опаснымъ, графъ Воронцовъ едва ли рѣшился бы ради этой послѣдней цѣли указывать на чрезвычайное значеніе Пушкина въ мѣстномъ обществѣ еслибъ обстоятельство это не было несомнѣннымъ и бросающимся въ глаза фактомъ. Г. Анненковъ также замѣчаетъ что молодежь самаго штата намѣстника не уступала никому въ прославленіи Пушкина. Припомнимъ кстати что самые многочисленные и блестящіе успѣхи поэта между женщинами высшаго круга также относятся къ одесскому періоду его жизни.
Въ сторонѣ отъ этого общества, обнаружившаго къ поэту горячее сочувствіе, переходившее въ поклоненіе, стоялъ небольшой кругъ людей предъявлявшихъ къ Пушкину совершенно иныя требованія и даже не цѣнившихъ, какъ мы видѣли, его поэтическаго дарованія. Въ глазахъ этихъ людей, мѣсто Пушкина въ городскомъ обществѣ было указано ему не славой его литературною, а чиномъ коллежскаго секретаря, положеніемъ мелкаго опальнаго чиновника, живущаго скромнымъ жалованьемъ и задѣльною платой стихотворца. Привилегированное положеніе этихъ лицъ придавало ихъ отношеніямъ къ поэту то значеніе котораго они не имѣли бы въ глазахъ общества и самого Пушкина безъ этого обстоятельства. Письма Пушкина того времени носятъ на себѣ явные слѣды раздраженія, причиненнаго ему отказомъ въ уваженіи къ его литературному и личному достоинству со стороны лица ожидавшаго отъ него, какъ кажется, такого рода отношеній къ какимъ Пушкинъ былъ рѣшительно неспособенъ. Въ письмѣ къ Бестужеву онъ писалъ между прочимъ: "У насъ писатели взяты изъ высшаго класса общества. Аристократическая гордость сливается у насъ съ авторскимъ самолюбіемъ. Мы не хотимъ быть покровительствуемы равными: вотъ чего W. (Воронцовъ) не понимаетъ. Онъ воображаетъ что русскій поэтъ явится въ его передней съ посвященіемъ или съ одою, а тотъ является съ требованіемъ на уваженіе какъ шестисотлѣтній дворянинъ. Дьявольская разница!" Нѣсколько позднѣе, въ письмѣ къ кн. Вяземскому, Пушкинъ возвратился къ той же темѣ. "Ты сердишься за то, писалъ онъ, что я хвалюсь 600-лѣтнимъ дворянствомъ (NB. мое дворянство старѣе). Какъ же ты не видишь что духъ нашей словесности отчасти зависитъ отъ состоянія писателей? Мы не можемъ подносить нашихъ сочиненій вельможамъ, ибо по своему рожденію почитаемъ себя равными имъ. Отселѣ гордость etc. Не должно русскихъ писателей судить какъ иноземны". Тамъ пишутъ для денегъ, а у насъ (кромѣ меня) изъ тщеславія. Тамъ стихами живутъ, а у насъ гр. Хвостовъ лрожидся на нихъ. Тамъ ѣсть нечего -- такъ пиши книгу, а у насъ ѣсть нечего -- такъ служи, да не сочиняй. Милый мой, ты поетъ и я поэтъ, но я сузку болѣе прозаически, и чуть ли отъ этого не правъ." Требованіе правъ для старыхъ дворянски" родовъ, затираемыхъ новою служебною знатью, было, какъ извѣстно, страстною заботою Пушкина, обнаружившеюся въ немъ еще при первомъ вступленіи въ свѣтъ, по выходѣ изъ Лицея. Одесскія столкновенія съ гр. Воронцовымъ, раздражавшимъ его своимъ административнымъ высокомѣріемъ, заставили Пушкина еще горячѣе вступиться за свое 600-лѣтнее дворянство, надъ которымъ и тогда и послѣ такъ охотно смѣялось литературное мѣщанство. Много позднѣе Пушкинъ" стихахъ и въ прозаическихъ замѣткахъ неоднократно возвращался къ этой темѣ, причемъ энергическая защита его всегда косвеннымъ образомъ направлялась противъ гр. Воронцова, сдѣлавшагося для него олицетвореніемъ вельможи петербургскаго періода русской исторіи. Въ бытность въ Одессѣ, онъ не всегда сдерживалъ свою язвительную рѣчь, и между прочимъ называлъ намѣстника не иначе какъ милордомъ Уоровцовымъ, намекая на его извѣстное англоманство. Конечно здѣсь было много личнаго чувства оскорбленной гордости; во были и серіозные мотивы, на которые указываютъ между прочимъ слѣдующія строки изъ приведеннаго выше письма поэта къ А. И. Казначееву: "Мнѣ надоѣло видѣть что меня въ моемъ отечествѣ принимаютъ хуже чѣмъ перваго пришлаго пошляка изъ Англичанъ, который пріѣзжаеть къ намъ безпечно разматывать свое ничтожество и свое бормотанье." Нельзя не видѣть въ этихъ строкахъ прямаго отношенія къ больному мѣсту Александровской эпохи -- недостатку національнаго чувства и презрительному отношенію англизированныхъ вельможъ ко всему русскому, что такъ существенно отличало ихъ отъ вельможъ Екатерининскаго времени.
Изъ сказаннаго достаточно ясно что близкое и рѣшительное столкновеніе между Пушкинымъ и мѣстною властью было неизбѣжно. Поводомъ къ тому послужило назначеніе Пушкина въ экспедицію для наблюденія за саранчею. При совершенной своей неопытности въ служебной практикѣ и при существовавшихъ отношеніяхъ къ графу Воронцову, Пушкинъ принялъ это назначеніе за чистую насмѣшку и рѣшился уклониться отъ него. Онъ написалъ А. И. Казначееву письмо, въ которомъ откровенно высказалъ свой взглядъ и свои желанія: "Семь лѣтъ я службою не занимался, не написалъ ни одной бумаги, не былъ въ сношеніи ни съ однимъ начальникомъ. Эти семь лѣтъ, какъ вамъ извѣстно, вовсе для меня потеряны. Жалобы съ моей стороны были бы не у мѣста. Я самъ заградилъ себѣ путь и выбралъ другую цѣль. Мнѣ скажутъ что я, получая 700 рублей, обязанъ олужить. Вы знаете что только въ Москвѣ или Санктъ-Петербургѣ Можно вести книжный торгъ, ибо только тамъ находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно долженъ отказываться отъ самыхъ выгодныхъ предложеній, единственно по той причинѣ что нахожусь за 2.000 верстъ отъ столицъ. Правительству угодно вознаграждать нѣкоторымъ образомъ мои утраты: я принимаю эти 700 рублей не такъ какъ жалованье чиновника, но какъ паекъ ссылочнаго невольника. Я готовъ отъ нихъ отказаться если не могу быть властенъ въ моемъ времени и занятіяхъ. " Заключая письмо, Пушкинъ прибавлялъ: "Знаю что довольно этого письма чтобы меня, какъ говорится, уничтожить." Онъ не ошибся: письмо дѣйствительно привело къ послѣдствіямъ которыя только благодаря необыкновенно счастливымъ обстоятельствамъ не получили для поэта роковаго исхода.