Очень можетъ-быть что назначеніе Пушкина въ экспедицію для наблюденія за саранчей проистекало, какъ думаетъ г. Анненковъ, изъ желанія оказать услугу лосту, давъ ему случай отличиться по службѣ. Администрація, считавшая Пушкина "плохимъ подражателемъ несовсѣмъ почтеннаго образца", могла простирать свое непониманіе и далѣе. Но уклоненіе опальнаго поэта отъ этого интереснаго назначенія было несомнѣнно сочтено за casus belli, и есть всѣ основанія предполагать что при этомъ случаѣ всплыло все накопившееся личное раздраженіе противъ опальнаго потомка древняго дворянскаго рода. Благожелательный Казначеевъ перепугался и старался успокоить Пушкина и примирить его съ положеніемъ въ которомъ онъ находился. Поэтъ отвѣчалъ на это извѣстнымъ письмомъ, изъ котораго мы уже приводили нѣкоторыя выдержки. Тогда изъ кабинета графа Воронцова вышло письмо ко графу Нессельроде (къ сожалѣнію не приведенное г. Анненковымъ вполнѣ), рѣшившее участь поэта. Любопытный документъ, по мнѣнію г. Анненкова, "по своей осторожности и деликатности рисуетъ характеръ и личность начальника съ весьма выгодной стороны". Не имѣя въ рукахъ всего письма, мы не рѣшаемся оспаривать мнѣніе біографа; но нельзя не сказать что приводимыя изъ него выдержки мало оправдываютъ замѣчаніе будто настаивая на необходимости отозвать Пушкина изъ края, гр. Воронцовъ приводилъ для того причины "которыя наименѣе могли повредить Пушкину во мнѣніи правительства". Достаточно принять во вниманіе что въ виду извѣстныхъ словъ императора Александра: "Пушкинъ наводнилъ всю Россію возмутительными стихами" -- нельзя признать особенно "осторожнымъ" указаніе за чрезвычайное поклоненіе мѣстнаго общества Пушкину какъ поэту, на чрезмѣрную популярность его въ мѣстѣ ссылки. При большемъ доброжелательствѣ къ поэту, указаніе на его лѣность и пренебреженіе къ служебнымъ обязанностямъ было бы вѣрнѣе и безъ сомнѣнія менѣе компрометировало бы поэта въ политическомъ отношеніи. Далѣе, мѣстное начальство простирало свою заботливость до того что уже не огравичивалось ходатайствомъ о высылкѣ Пушкина изъ Одессы, во хлопотало какъ бы и въ новомъ мѣстѣ жительства поэтъ не подпалъ "вреднымъ вліяніямъ лести и заразительныхъ, крайнихъ и опасныхъ идей". При условіяхъ той эпохи, намекъ такого рода являлся уже прямымъ заявленіемъ о политической неблагонадежности лица, хотя письмо гр. Воронцова прикрываетъ его заботливостью объ усовершенствованіи поэтическаго таланта -- того самаго поэта который казался лишь "плохимъ подражателемъ не совсѣмъ почтеннаго образца".

Письмо это произвело тѣмъ скорѣйшее дѣйствіе что въ Петербургѣ были получены отъ московской полиціи свѣдѣнія о толкахъ будто бы произведенныхъ въ обществѣ двумя строками изъ частнаго письма Пушкина объ одномъ Англичанинѣ-атеистѣ, котораго, замѣтимъ мимоходомъ, вашъ поэтъ встрѣчалъ въ домѣ самого начальника края, извѣстнаго необычайною благосклонностью къ представителямъ Англійской націи. Изъ этихъ полушутливыхъ, полулегкомысленныхъ отрокъ, нисколько однако не свидѣтельствовавшихъ чтобы Пушкинъ раздѣлялъ атеистическую философію обласканнаго графомъ Воронцовымъ Англичанина, графъ Нессельроде усмотрѣлъ безпутство (inconduite), въ виду котораго состоялось рѣшеніе -- исключить Пушкина изъ службы, а чтобы не оставить молодаго человѣка вовсе безъ надзора -- выслать его во псковское имѣніе его родныхъ, гдѣ и подчинить надзору мѣстныхъ властей, духовному и полицейскому.

Такимъ образомъ, 30го іюля 1824 года, Пушкинъ выѣхалъ изъ Одессы, обязавшись слѣдовать предписанному маршруту, нигдѣ не останавливаясь. Маршрутъ былъ данъ изъ предосторожности чтобъ опальный поэтъ не проѣхалъ чрезъ Кіевъ, гдѣ у него были знакомые....

Несмотря на печальный исходъ Годичнаго пребыванія въ Одессѣ, этотъ періодъ прошелъ далеко не безслѣдно въ жизни Пушкина; напротивъ, по количеству и значенію впечатлѣній испытанныхъ имъ въ Одессѣ, этотъ годъ надо назвать самымъ содержательнымъ въ его молодости. Здѣсь впервые обозначился рѣшительный поворотъ отъ легкихъ увлеченій къ серіозной работѣ мысли, отъ поэтическихъ подражаній западнымъ образцамъ, къ самобытному творчеству въ національномъ духѣ. Съ этого же времени замѣчается въ Пушкинѣ потребность историческаго и философскаго пониманія явленій въ области поэзіи, постоянное сѣтованіе на отсутствіе въ тогдашней русской литературѣ серіозной критики и стремленье за отсутствіемъ ея самому додуматься до сознательнаго пониманія своихъ творческихъ задачъ. Дѣло это было трудное и требовало большаго проникновенія въ самую сущность старой и новой, русской и иностранной поэзіи. Какъ извѣстно, Пушкинъ, погружаясь въ эту область, встрѣтился на первыхъ шагахъ съ затрудненіями какія представлялъ вопросъ о романтизмѣ, бывшій предметомъ жаркихъ споровъ въ нашей журналистикѣ двадцатыхъ годовъ. Къ одесской эпохѣ относятся главныя усилія употребленныя Пушкинымъ чтобы внести въ этотъ споръ надлежащій свѣтъ и направить его къ плодотворному рѣшенію. Г. Анненковъ относится къ этимъ критическимъ попыткамъ свысока, обвиняя нашего поэта, вмѣстѣ со всею тогдашнею литературой, въ непониманіи предмета. Этотъ взглядъ онъ высказалъ еще двадцать лѣтъ назадъ въ своихъ Матеріалахъ, и теперь вновь довольно подробно развиваетъ его. Мы не совсѣмъ понимаемъ чего именно хочетъ г. Анненковъ отъ Пушкина въ этомъ вопросѣ. Намъ кажется что для той цѣли какую имѣлъ въ виду Пушкинъ, онъ ставилъ вопросъ очень практическимъ образомъ. Ему не было никакой надобности пересаживать на нашу почву теорію западноевропейскихъ романтиковъ, потому что романтизмъ въ этомъ смыслѣ у насъ былъ бы также неумѣстенъ и безплоденъ какъ и Сумароковскій псевдо-классицизмъ. У васъ не было никакихъ элементовъ для романтизма какъ литературной школы; наша поэзія могла отзываться только за нѣкоторыя стороны направленія называвшаго романтическимъ,-- стороны о которыхъ собственно и завязался у васъ безконечный споръ. Такими сторонами были отрѣшеніе отъ холодной искусственности въ поэзіи, требованіе страстнаго чувства, естественности драматическихъ движеній и мѣстныхъ красокъ. Пушкинъ постоянно объяснялъ романтизмъ именно въ этомъ значеніи, какъ стремленіе къ естественному и страстному выраженію чувства, въ противоположность холодному и искусственному витійству псевдоклассиковъ. Дѣло шло не о томъ чтобы преподать русской публикѣ научный курсъ романтической поэзіи, а о томъ чтобы воспользоваться нѣкоторыми сторонами романтизма для сообщенія вашей поэзіи живыхъ вѣяній. Романтизмъ, пересаженный за вашу почву цѣликомъ, наложилъ бы на русскую поэзію новыя цѣли; толкуемый же въ томъ смыслѣ какъ указывалъ Пушкинъ, онъ освѣжалъ ее живыми струями и выводилъ ее на новые пути. Ближайшимъ результатомъ споровъ о романтизмѣ было обращеніе нашей поэзіи къ народности, и здѣсь самъ Пушкинъ, какъ и всегда, шелъ во главѣ литературнаго движенія. Евгеній Онѣгинъ, начатый въ Одессѣ, обозначилъ собою этотъ знаменательный поворотъ. Извѣстно что первая глава этого романа возбудила недоумѣніе: друзья Пушкина, ждавшіе отъ него произведеній въ строго-романтическомъ духѣ, были удивлены и разочарованы легкостью тона и содержанія новой поэмы. Поэтъ долженъ былъ объясниться, оправдываться, и это было тѣмъ труднѣе что переворотъ подготовлявшійся въ его творчествѣ повидимому не былъ еще вполнѣ ясенъ для него самого. Очень вѣроятно что недоумѣніе друзей, увидѣвшихъ въ первой главѣ Онѣгина только легкую шутку, повліяло за то что въ дальнѣйшемъ развитіи романъ этотъ принималъ и по формѣ и по содержанію все болѣе серіозный видъ; несомнѣнно также что два года проведенные Пушкинымъ въ Михайловскомъ (1824--1826), среди чисто-русской деревенской обстановки, обогатили романъ тѣми превосходными картинами русской жизни которыя опредѣлили дальнѣйшее направленіе Пушкина какъ національнаго поэта. Могущественное вліяніе Байрона, подъ которымъ Пушкинъ находился уже три или четыре года, съ этого времени также начинаетъ уступать проявленіямъ поэтической самобытности, на встрѣчу которымъ шла русская жизнь представляя еще не тронутую въ нашей поэзіи область. Мы видимъ что тотчасъ по пріѣздѣ въ Михайловское, Пушкинъ страстно бросается за изученіе Шекспира, въ которомъ находятъ наиболѣе цѣнимыя имъ черты романтическаго направленія, хотя нашъ поэтъ конечно зналъ что Шекспирѣ не былъ романтикомъ въ настоящемъ значеніи слова. Здѣсь еще разъ видно что Пушкинъ цѣнилъ романтизмъ преимущественно по его противоположности псевдо-классической поэзіи, и въ этомъ смыслѣ тотчасъ повялъ огромное значеніе англійскаго драматурга. Этимъ объясняется, какъ вамъ кажется, почему Пушкинъ настойчиво называлъ своего Бориса Годунова романтическою трагедій, и едва ли такое условное пониманіе термина слѣдуетъ назвать ошибкой, происходившею отъ недостатка научнаго знанія; скорѣе можно допустить что поэтъ просто пользовался готовымъ словомъ, не находя для выраженія своихъ понятій другаго болѣе подходящаго опредѣленія.

Не сразу однако была порвана тѣсная связь соединявшая Пушкина съ Байрономъ: отыскавъ уже въ собственномъ вдохновеніи чисто-русскія темы и отдѣлавшись въ значительной степени отъ противообщественныхъ вѣяній въ поэзіи Байрона, Пушкинъ сохранялъ въ душѣ какое-то нѣжное, почти сыновнее отношеніе къ англійскому поэту. Онъ служилъ панихиды въ годовщину его смерти, и ни о комъ такъ охотно не бесѣдовалъ въ перепискѣ съ друзьями какъ о пѣвцѣ Чайлѣдъ-Гарольда. Въ 1825 году, уже при сильномъ вліяніи Шекспира и по окончаніи Бориса Годунова, Пушкинъ писалъ къ кн. Вяземскому: "Что за чудо Донъ-Жуанъ! Я знаю только пять переведеныхъ пѣсень; прочитавъ первыя двѣ, я сказалъ тотчасъ Раевскому что это chef d'oeuvre Байрона и очень обрадовался послѣ, увидя что W. Scott моего мнѣнія." Въ томъ же письмѣ находимъ строки свидѣтельствующія о трогательномъ опасеніи Пушкина чтобы личные недостатки Байрона какъ человѣка не сдѣлались достояніемъ толковъ толпы, падкой на всякія разоблаченія авторитетовъ. "Зачѣмъ жалѣешь ты о потерѣ записокъ Байрона? Чортъ съ ними! Слава Богу что потеряны. Онъ исповѣдался въ своихъ стихахъ невольно, увлеченный восторгомъ поэзіи. Въ хладнокровной прозѣ онъ бы лгалъ и хитрилъ, то стараясь блеснуть искренностью, то марая своихъ враговъ... Оставь любопытство толпѣ и будь заодно съ геніемъ. Поступокъ Мура {Извѣстно что Томасъ Муръ сжегъ записки Байрона чтобы спасти ихъ отъ опубликованія.} лучше его Лолла-Рукъ (въ поэтическомъ отношеніи). Мы знаемъ Байрона довольно. Видѣли его на тронѣ славы, видѣли въ мученіяхъ великой души, видѣли во гробѣ посреди воскресающей Греціи. Охота тебѣ видѣть его на... Толпа жадно читаетъ исповѣди, записки etc. потому что въ подлости своей радуется униженію высокаго, слабостямъ могущаго. При открытіи всякой мерзости, она въ восхищеніи. Онъ малъ какъ мы. Онъ мерзокъ, какъ мы! {Курсивъ въ подлинникѣ.} Врете, подлецы: онъ малъ и мерзокъ -- не такъ какъ вы, иначе." {Замѣчательное письмо это помѣщено въ No 2 Русскаго Архива за нынѣшній годъ.} Кто не почувствуетъ въ этихъ строкахъ того страстнаго уваженія къ великомъ людямъ и презрѣнія къ пошлости толпы которыя отличали Пушкина во всю его жизнь?

Благоговѣйное поклоненіе нашего поэта Байрону походило впрочемъ въ то время уже болѣе на дань признательности за доставленныя наслажденія чѣмъ на продолжающееся увлеченіе. Пушкинъ до конца жизни сохранилъ сочувствіе къ тѣмъ сторонамъ человѣческой природы которыя породнили его съ Байрономъ, но въ немъ самомъ, къ концу пребыванія въ Одессѣ, уже обозначалась новая потребность -- спокойствія и примиренія, которая немного позднѣе такъ часто спасительно помогала ему уходить отъ волненій жизни въ отрезвляющій художественный трудъ. Богатая бурными впечатлѣніями молодость начинала сказываться преждевременною усталостью и жаждою покоя; съ тѣмъ вмѣстѣ, въ немъ обозначаются съ того времена новые вкусы, проявившіеся въ связи съ новымъ направленіемъ его поэзіи. Непосредственная русская дѣйствительность начинаетъ занимать его гораздо болѣе романтическихъ героевъ европейской поэзіи; онъ уже сознаетъ новыя задачи для своего поэтическаго творчества, опредѣлявшіяся для него все яснѣе и яснѣе по мѣрѣ того какъ выяснялась для него "сквозь магическій кристаллъ даль свободная романа", по собственному его выраженію. Онъ видимо близился къ полной зрѣлости своего могучаго дарованія.

Съ такимъ-то нравственнымъ запасомъ и чувствомъ новыхъ задачъ и путей, покинулъ Пушкинъ Одессу въ іюлѣ 1824 года. Онъ уносилъ съ собою вмѣстѣ съ тѣмъ и осадокъ горькаго чувства, сказавшійся позднѣе въ исключенныхъ изъ Евгенія Онегина стихахъ:

...Отъ милыхъ нжныхъ дамъ,

Отъ... устрицъ Черноморскихъ,

Отъ оперы, отъ темныхъ ложъ,