Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой,

И съ нѣгой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать...

Мы потому позволили себѣ остановиться на этой интимной сторонѣ Пушкина что его сердечныя связи до сихъ поръ менѣе всего понятны, между тѣмъ какъ онѣ занимали весьма значительное мѣсто въ его существованіи и чрезвычайно важны для уразумѣнія его характера. Изучая его сердечныя привязанности, лучше всего начинаешь понимать что натура поэта, по странному противорѣчію въ ея организаціи, допускала преходящія безсодержательныя, порою даже грубыя увлеченія, рядомъ съ глубокою и поэтическою страстью, отразившеюся съ очарованіемъ и силою въ его лирическихъ произведеніяхъ. Поэтому мы сочли нужнымъ связать и возобновить въ памяти читателя отмѣтки оставленныя владѣвшими имъ чувствами въ его поэзіи: вопреки мнѣнію г. Анненкова, предостерегающаго судить Пушкина по его стихамъ, мы думаемъ что настоящій, истинный Пушкинъ болѣе всего отразился въ его лирикѣ, представляющей такъ мало придуманнаго и безъ сомнѣнія исходившей изъ глубины его духа.

Намъ остается перейти къ послѣднимъ явленіямъ той эпохи которою г. Анненковъ ограничиваетъ свой біографическій очеркъ. Мы воспользуемся указаніями заключающимися въ недавно обнародованныхъ письмахъ Пушкина къ князю Вяземскому чтобы разрѣшить кое-какія неясности, съ которыми встрѣтился г. Анненковъ въ этой части своего труда.

Отдадимъ прежде всего справедливость нашему автору: онъ останавливается на литературныхъ работахъ Пушкина въ Михайловскомъ періодѣ его жизни со вниманіемъ къ какому предыдущія главы мало насъ приготовили. Онъ не забываетъ даже и переписку Пушкина съ друзьями, и посвящаетъ ей строки которыя тѣмъ пріятнѣе встрѣтить что онѣ рѣшительно смываютъ колоть наложенную предъ тѣмъ біографомъ на своего героя. "Она рисуетъ намъ -- говоритъ объ этой перепискѣ г. Анненковъ -- самый образъ Пушкина въ изящномъ, нравственно-привлекательномъ видѣ. Тому, конечно, много способствуетъ ея языкъ: это постоянно одинъ и тотъ же блескъ молодаго, свѣжаго, живаго и замѣчательно-основательнаго (вотъ даже какъ!) ума, проявляющійся въ безчисленныхъ оттѣнкахъ выраженія. Дѣйствіе переписки на читателя неотразимо, какое бы мнѣніе ни составилъ онъ заранѣе о характерѣ ея автора: необычайная, безыскусственная простота всѣхъ чувствъ, замѣчательная деликатность, смѣемъ такъ выразиться, сердца, при оригинальности самыхъ поворотовъ мысли и всѣхъ сужденій, приковываютъ читателя къ этой перепискѣ невольно и выносятъ предъ "нимъ обликъ Пушкина въ самомъ благопріятномъ смыслѣ." Прочитавъ эти прекрасныя строки вслѣдъ за тѣми главами которымъ мы посвятили предыдущую статью, поистинѣ надо сказать что г. Анненковъ обладаетъ странною манерой писать. Одинъ и тотъ же человѣкъ, въ одну и ту же эпоху своей жизни, является у него "нахаломъ", "слѣпо-бунтующею личностью", и обнаруживаетъ "замѣчательную деликатность сердца"; неспособенъ понять такія явленія какъ байронизмъ и романтизмъ, и обладаетъ "замѣчательно-основательнымъ умомъ"... Можно было бы подумать что г. Анненковъ подозрѣваетъ переписку Пушкина въ лицемѣріи, въ желаніи выставить себя лучше чѣмъ былъ на самомъ дѣлѣ, и потому не основываетъ на ней своей оцѣнки, но онъ самъ же признаетъ въ этой перепискѣ "безыскусственную простоту всѣхъ чувствъ"...

Переходимъ къ событію имѣвшему рѣшительное вліяніе на судьбу Пушкина.

Катастрофа 14го декабря застигла нашего поэта врасплохъ. Несомнѣнно что онъ не только никогда не предполагалъ возможности вооруженнаго возмущенія, во и никогда не сочувствовалъ такому способу дѣйствія. Въ перепискѣ со своими петербургскими друзьями онъ ясно высказывается въ этомъ отношеніи; такъ, въ письмѣ къ Дельвигу, писанномъ въ началѣ 1826 года, онъ говоритъ между прочимъ: "Никогда я не проповѣдовалъ ни возмущенія, ни революціи"; въ письмѣ къ князю Вяземскому, писанному въ срединѣ того же года, Онъ выражается столь же опредѣленно: "Бунтъ и революція мнѣ никогда не нравились". Катастрофа поразила его своею неожиданностью и взволновала опасеніями за участь друзей. Лично себя онъ не только считалъ внѣ всякой опасности, во даже думалъ что перемѣна правительства благодѣтельно отзовется на его судьбѣ и принесетъ ему избавленіе. Мысль эта овладѣла всѣмъ существомъ его и сдѣлалась предметомъ дѣятельной переписки съ петербургскими друзьями. "Я желалъ бы вполнѣ и искренно примириться съ правительствомъ, писалъ онъ въ упомянутомъ письмѣ къ Дельвигу, и конечно это ни отъ кого кромѣ его не зависитъ. Въ этомъ желаніи болѣе благоразумія нежели гордости съ моей стороны." Только по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ, имъ овладѣваютъ сомнѣнія, вслѣдствіе молчанія со стороны Петербурга, какъ это видно изъ заключительныхъ строкъ того же письма къ князю Вяземскому: "Я былъ въ связи почти со всѣми и въ перепискѣ со многими изъ заговорщиковъ. Всѣ возмутительныя рукописи ходили подъ моимъ именемъ.... Еслибъ я былъ потребованъ коммиссіей, то я бы конечно оправдался; во меня оставили въ покоѣ, и кажется это не къ добру."

Князь Вяземскій принялъ самое горячее участіе въ положеніи Пушкина. Изъ друзей поэта, онъ ранѣе и настойчивѣе всѣхъ старался отклонить Пушкина отъ пути фальшиваго и агитирующаго либерализма, за который увлекали его политическія связи и неосмотрительность молодой и горячей натуры. Въ No 1 Русскаго Архива сообщено большое и чрезвычайное любопытное письмо князя Вяземскаго, въ которомъ благоразумный другъ доказывалъ фальшивость положенія создаваемаго склонностью поэта бравировать своею опалой и снискивать лавры политическаго мученичества, въ чемъ онъ подозрѣвалъ его, повидимому сильно преувеличивая дѣло. Пушкинъ старался опровергнуть такую точку зрѣнія; по поводу посѣщенія одного петербургскаго гостя, онъ писалъ князю Вяземскому: "Ты вбилъ ему въ голову что я объѣдаюсь гоненіемъ. Охъ, душа моя, меня тошнитъ.... Но предлагаемое да ѣдятъ".... {См. Русскій Аряивъ 1874, 2.} Послѣ катастрофы 14го декабря, князь Вяземскій съ особенною энергіей принялся за дѣло примиренія Пушкина съ новою властью, и настаивалъ чтобы тотъ обратился къ государю съ письмомъ, въ которомъ откровенно изъяснился бы о своемъ образѣ мыслей и просилъ бы о прекращеніи ссылки. Не полагаясь на упрямаго друга, онъ указывалъ ему даже самыя выраженія въ какихъ должно быть составлено письмо на Высочайшее имя; объ этомъ свидѣтельствуетъ слѣдующее мѣсто въ перепискѣ Пушкина: "Твой совѣтъ кажется мнѣ хорошъ. Я уже писалъ Царю, тотчасъ по окончаніи слѣдствія, заключая прошеніе точно такими словами." {См. тамъ же.} Несмотря однако на то, князь Вяземскій находилъ, какъ видно изъ дальнѣйшей переписки,-- письмо Пушкина холоднымъ и сухимъ любопытный документъ этотъ приведенъ въ статьѣ г. Анненкова, и нельзя не согласиться съ мнѣніемъ князя Вяземскаго относительно его холоднаго тона, придающаго ему видъ вынужденной необходимостью формальности.