Письмо, однакоже, возымѣло свое дѣйствіе: вскорѣ послѣ коронованія императора Николая, Пушкинъ былъ вызвавъ въ Москву. Распоряженіе это, какъ свидѣтельствуетъ г. Анненковъ, было записано начальникомъ главнаго штаба, Дибичемъ, слѣдующимъ образомъ: "Высочайше повелѣно Пушкина призвать сюда. Для сопровожденія его командировать фельдъегеря. Пушкину позволяется ѣхать въ своемъ экипажѣ свободно, подъ надзоромъ фельдъегеря, не въ видѣ арестанта. Пушкину прибыть прямо ко мнѣ. Писать о семъ псковскому гражданскому губернатору. 23е августа." Во Псковскомъ архивѣ г. Анненковъ нашелъ и исполнительное по этой резолюціи отношеніе къ губернатору, въ которомъ было прибавлено только чтобы по прибытіи въ Москву Пушкинъ явился прямо къ дежурному генералу главнаго штаба; тамъ же сохранился и отвѣтъ начальника губерніи барону Дибичу, изъ коего оказывается что вечеромъ 4го сентября Пушкинъ уже выѣхалъ изъ Пскова, согласно предписанію.
Примиреніе съ правительствомъ, послѣдовавшее такимъ образомъ, было совершенною неожиданностью какъ для самого поэта, такъ и для всѣхъ его окружающихъ. Посланный отъ губернатора прискакалъ въ Михайловское когда Пушкинъ былъ въ Тригорскомъ; едва поэтъ возвратился поздно вечеромъ домой, какъ его тотчасъ же повезли во Псковъ. Арина Родіоновна, напуганная предыдущими петербургскими событіями, страшно встревожилась, и на разсвѣтѣ явилась къ Прасковьѣ Александровнѣ, повергнувъ всѣхъ въ Тригорскомъ въ неописанный страхъ. Вѣроятно и самъ Пушкинъ вначалѣ не догадывался о цѣли съ какою его требовали въ Москву; но по пріѣздѣ во Псковъ ему было тотчасъ передано письмо барона Дибича на его имя, настолько любезное что успокоило его на счетъ своей участи и могло бы поселить въ немъ очень высокое мнѣніе о себѣ, какъ говорилъ онъ самъ въ послѣдствіи. Къ величайшему сожалѣнію, письмо это до сихъ поръ никому неизвѣстно.
Пушкинъ, съ его спутникомъ фельдъегеремъ Вадыпемъ, употребили четыре дня на переѣздъ изо Пскова въ Москву. По прибытіи туда, они немедленно явились къ дезкурному генералу Потапову. Отъ Дибича тотчасъ послѣдовалъ приказъ: "Высочайше повелѣно! чтобы вы привезли его въ Чудовъ дворецъ, въ мои комнаты, къ 4 часамъ пополудни. " Тамъ произошло знаменательное свиданіе Пушкина съ императоромъ Николаемъ, опредѣлившее участь поэта въ послѣднее десятилѣтіе его жизни. Не можемъ отказать себѣ въ удовольствіи разказать здѣсь объ этомъ свиданіи словами г. Анненкова:
"Чудовъ или Николаевскій дворецъ занимало тогда августѣйшее семейство и самъ государь императоръ, которому Пушкинъ и былъ тотчасъ же представленъ, въ дорожномъ костюмѣ, какъ былъ, не совсѣмъ обогрѣвшійся, усталый и кажется даже не совсѣмъ здоровый. Можно полагать что покойный государь читалъ произведенія Пушкина еще будучи великимъ княземъ и находился, какъ вся грамотная тогдашняя Россія, подъ вліяніемъ его поэтическаго таланта. По крайней мѣрѣ этою чертой всего легче объясняется родъ ласки и нескрываемой нѣжности какую онъ всегда выказывалъ по отношенію къ Пушкину, не измѣняя конечно своихъ строгихъ требованій порядка и подчиненности для него, и часто сдерживая его порывы. Покойному государю угодно было однажды разказать нѣкоторыя подробности своего перваго свиданія съ Пушкинымъ, переданныя намъ М. А. Корфомъ, имѣвшимъ счастье ихъ слышать. Государь,-- между прочимъ, спросилъ Пушкина, гдѣ бы онъ былъ 14го декабря, еслибы находился въ Петербургѣ? Пушкинъ отвѣчалъ, не колеблясь: "въ рядахъ мятежниковъ, государь!" Можетъ-быть, эта искренность и простота отвѣта, разоблачавшія прямой характеръ поэта, и были причиной высокой довѣренности къ честному слову Пушкина, какую возымѣлъ государь. Онъ потребовалъ у него взамѣнъ свободы и забвенія всего прошлаго -- только честнаго слова что одержитъ обязательства высказанныя въ подпискѣ. {Т.-е. обязательства не противорѣчить своими мнѣніями общепринятому порядку и не принадлежать ни къ какимъ тайнымъ обществамъ, подъ какимъ бы именемъ они ни существовали.} Затѣмъ государь выразилъ намѣреніе занять Пушкина серіозными трудами, достойными его великаго таланта, и объявилъ что для успѣшнаго продолженія его литературной дѣятельности, обѣщающей принести славу Россіи, онъ самъ беретъ на себя званіе цензора его произведеній."
Такъ произошло примиреніе Пушкина съ новою властью -- фактъ къ которому такъ любитъ обращаться современны журналистика, отыскивая въ немъ какую-то измѣну прежнимъ друзьямъ и отреченіе отъ прежнихъ убѣжденій. Неосновательность этихъ нареканій и полнѣйшая нравственная чистота и благородство Пушкина во всемъ этомъ дѣлѣ для непредвзятаго взгляда кажется не подлежитъ сомнѣнію. Политическихъ друзей своихъ, сдѣлавшихся жертвою декабрьской катастрофы, Пушкинъ очевидно понималъ до тѣхъ поръ не вполнѣ: кровавая развязка событія была для него совершенною неожиданностью, и неожиданностью очень прискорбною, такъ какъ онъ гнушался насильственными революціонными мѣрами. Не напрасно члены Союза Спасенія такъ тщательно уклонялись посвятить его въ свои планы; они не ошибались, полагая что Пушкинъ съ отвращеніемъ отвернулся бы отъ нихъ узнавъ объ ихъ кровавыхъ цѣляхъ. Измѣнитъ этимъ друзьямъ онъ не могъ уже по той причинѣ что никогда не былъ съ ними за-одно, и если онъ самъ считалъ себя ихъ единомышленникомъ, то конечно вслѣдствіе недоразумѣнія, происходившаго отъ ошибочнаго пониманія ихъ цѣлей. Мы думаемъ что и его откровенный отвѣтъ императору Николаю былъ благороднымъ порывомъ рыцарской натуры, весьма мало взвѣшеннымъ. Революціонныя идеи, если и были когда-нибудь свойственны Пушкину, оставили его задолго до событія 1825 года; во всякомъ случаѣ можно кажется сказать съ полною увѣренностью что онъ никогда не былъ бы за-одно съ людьми замышлявшими цареубійство, и могъ бы быть вовлеченъ въ ихъ планы только обманомъ. Новыя сообщенія о главныхъ коноводахъ заговора находящіяся въ книгѣ г. Кропотова: Біографія М. Н. Муравьева, значительно подтверждаютъ ваше предположеніе. Что же касается до нареканія позднѣйшей литературной критики будто Пушкинъ съ половины двадцатыхъ годовъ вообще отсталъ отъ свободныхъ политическихъ воззрѣній, сдѣлался совершенно равнодушенъ къ общественнымъ вопросамъ и заключился въ поклоненіе существующему порядку и въ чисто-художественное творчество, то такое нареканіе неоспоримо и блистательно опровергается обнародованною въ той же книжкѣ Русскаго Архива перепиской поэта съ кн. Вяземскимъ, принадлежащею къ самымъ цѣннымъ литературнымъ матеріаламъ послѣдняго времени. Хотя трудъ г. Анненкова, служащій предметомъ настоящей статьи, ограничивается Александровскою эпохой, но мы считаемъ необходимымъ, для совершеннаго изъясненія вопроса о политическихъ мнѣніяхъ Пушкина, воспользоваться" здѣсь однимъ изъ самыхъ важныхъ документовъ изъ упомянутой переписки. Документъ этотъ -- письмо Пушкина изъ Москвы, отъ 15то марта 1830 года, начинающееся такимъ образомъ: "У меня есть на столѣ письмо, уже давно къ тебѣ написанное. Я побоялся послать его къ тебѣ по почтѣ. Жена твоя вѣроятно полнѣе и дѣльнѣе разказала тебѣ въ чемъ дѣло. Государь, уѣзжая, оставилъ въ Москвѣ проектъ новой организаціи, контръ-революціи революціи Петра. Вотъ тебѣ случай писать политическій памфлетъ и даже его напечатать, ибо правительство дѣйствуетъ или намѣрено дѣйствовать въ смыслѣ европейскаго просвѣщенія. Огражденіе дворянства, подавленіе чиновничества, новыя права мѣщанъ и крѣпостныхъ -- вотъ великіе предметы. Какъ ты? Я думаю пуститься въ политическую прозу. Что твое здоровье? каковъ ты съ министрами? И будешь ли ты въ службѣ новой?" Въ послѣднихъ строкахъ письма Пушкинъ снова обращается къ интересовавшему его предмету: "Жду концертовъ и шуму за проектъ". Кажется, трудно найти что-нибудь убѣдительнѣе этого письма, если только историки и критики подобные г. Пыпину способны чѣмъ-нибудь убѣждаться. Приведенное письмо, кромѣ неоспоримаго опроверженія нареканіямъ на поэта за мнимый индифферентизмъ его къ общественнымъ интересамъ и за отступничество отъ убѣжденій, заключаетъ въ себѣ весьма важное поясненіе къ факту давно извѣстному, именно ко хлопотамъ Душкина о разрѣшеніи ему издавать политическую газету. Подстрекая кн. Вяземскаго написать политическую статью по поводу преобразовательныхъ плановъ правительства, онъ даетъ намъ ключъ къ пониманію тѣхъ цѣлей ради которыхъ желалъ онъ имѣть въ своихъ рукахъ политическій органъ. Онъ видѣлъ задачу своей эпохи въ преобразовательномъ движеніи въ смыслѣ европейскаго просвѣщенія, и намѣчалъ главные этапы такого движенія: охраненіе историческихъ правъ дворянства (мы знаемъ уже что симпатіями Пушкина пользовалось образованное и трудящееся дворянство), ограниченіе чиновной бюрократіи, расширеніе правъ мѣщанскаго сословія, освобожденіе крестьянъ. Съ этими четырьмя крупными шагами нашего политическаго обновленія онъ соединялъ еще одну надежду, намѣченную въ письмѣ отъ 5го ноября 1890 изъ Болдина и относившуюся къ облегченію участи декабристовъ. Къ сожалѣнію, польскій мятежъ остановилъ на десятки лѣтъ исполненіе преобразовательныхъ плановъ императора Николая, и значительно измѣнилъ его отношенія къ вопросамъ внутренней и внѣшней политики.
Заговоривъ о планахъ Пушкина пуститься въ журналистику, разрѣшившихся въ послѣдствіи основаніемъ Современника, кстати приведемъ здѣсь изъ той же переписки любопытное мѣсто объясняющее съ какими требованіями относился онъ къ періодической печати и насколько эти требованія, высказанныя почти полстолѣтія назадъ, остаются выше современнаго уровня большинства нашей журналистики. Въ письмѣ изъ Михайловскаго, отъ Это ноября, слѣдовательно писанномъ скоро послѣ свиданія съ императоромъ, Пушкинъ слѣдующимъ образомъ говоритъ князю Вяземскому: "Я ничего не говорилъ тебѣ о твоемъ рѣшительномъ намѣреніи соединиться съ Полевымъ, а ей Богу грустно. Итакъ, никогда порядочные литераторы вмѣстѣ У насъ ничего не произведутъ! Все въ одиночку. Полевой, Погодинъ, Сушковъ, Завальевскій (?), кто бы ни издавалъ журналу все равно. Дѣло въ томъ что намъ надо завладѣть однимъ журналомъ самовластно и единовластно. Мы слишкомъ лѣнивы чтобы переводить, выписывать, объявлять etc. etc. Это черная работа журнала; вотъ зачѣмъ и издатель существуетъ. Но онъ долженъ: 1) звать грамматику русскую; 2) писать со смысломъ, то-есть согласовать существительное съ прилагательнымъ и связывать ихъ глаголомъ. А этого-то Полевой и не умѣетъ. Ради Христа, прочти первый параграфъ его извѣстія о смерти Румянцева и Ростопчина, и согласись со мной что ему невозможно довѣрить изданіе журнала, освященнаго вашими именами. Впрочемъ ничего не ушло. Можетъ-быть не Погодинъ, а я буду хозяинъ новаго журнала. Тогда какъ ты хочешь, а Полеваго ты пошлешь къ..." {См. Русскій Архивъ 1874 No 2.} Еще ранѣе того, въ 1825 году, Пушкинъ писалъ тому же кн. Вяземскому: "Какъ мнѣ акалъ что Полевой пустился безъ тебя въ антикритику! Онъ длиненъ и скученъ, педантъ и невѣжа. Ради Бога, надѣнь за него строгій мунштукъ и выѣзжай его на досугѣ." {См. тамъ же.} Не трудно догадаться что понималъ Пушкинъ подъ невѣжествомъ Полеваго: снисходительный до крайности къ современнымъ ему литераторамъ, поэтъ постоянно съ большою строгостью относился къ Полевому, потому что чувствовалъ въ немъ журналиста обѣщавшаго ввести въ русскую литературу элементы поверхностнаго скептицизма и стремленіе приноровиться ко вкусамъ толпы, чего Пушкинъ никогда и ни въ комъ не могъ равнодушно переносить. Извѣстно что и Современникъ былъ основавъ имъ именно съ цѣлью противодѣйствовать пониженію литературныхъ вкусовъ и понятій и вторженію самодовольной полуобразованности, впервые внесенной въ нашу журналистику Полевымъ.
Возвращаемся къ послѣднимъ страницамъ біографическаго очерка г. Анненкова, гдѣ находимъ любопытныя подробности о новыхъ отношеніяхъ Пушкина ко власти.
Выше было упомянуто что императоръ Николай при первомъ свиданіи съ поэтомъ выразилъ намѣреніе занять его серіозными трудами достойными его великаго таланта. Первый опытъ въ этомъ дѣлѣ былъ не совершенно удаченъ: правительство очевидно не вполнѣ ясно понимало къ какому роду серіозной дѣятельности былъ приготовленъ Пушкинъ своимъ образованіемъ и предшествующими занятіями; взаимное пониманіе между властью и Пушкинымъ окончательно установились позднѣе, когда поэтъ былъ допущенъ къ историческимъ работамъ въ государственныхъ архивахъ. Первоначально же Пушкину было предложено составить соображенія по предмету о воспитаніи юношества; мѣра эта объяснялась тѣмъ что событія 1825 года, не безъ основанія отнесенныя къ недостаткамъ общественнаго воспитанія, выдвигали реформу учебныхъ заведеній на первый планъ. При этомъ легко могло показаться что человѣкъ составившій себѣ въ короткое время блестящую литературную репутацію и принадлежавшій къ Самымъ образованнымъ людямъ своего поколѣнія долженъ быть компетентенъ въ вопросахъ образованія. Въ виду высокой важности этого вопроса, порученіе разработка его Пушкину было знакомъ несомнѣннаго довѣрія. "Вамъ предоставляется, писалъ Пушкину гр. Бенкендорфъ, сообщая о Высочайшей волѣ, -- совершенная и полная свобода когда и какъ представить ваши мысли и соображенія, тѣмъ обширнѣйшій кругъ что на опытѣ видѣли совершенно всѣ пагубныя послѣдствія ложной системы воспитанія. Сочиненій вашихъ никто разсматривать не будетъ: на нихъ нѣтъ никакой цензуры. Государь императоръ самъ будетъ и первымъ цѣнителемъ произведеній вашихъ, и цензоромъ." Вмѣстѣ съ тѣмъ Пушкину разрѣшался свободный пріѣздъ въ Петербургъ.
Польщенный такимъ знакомъ высокаго довѣрія, Пушкинъ дѣятельно занялся возложеннымъ на него порученіемъ, и черезъ два мѣсяца уже представилъ на Высочайшее воззрѣніе составленную имъ записку. Имѣя дѣло съ вопросомъ для него совершенно новымъ, никогда не входившимъ въ кругъ его занятій и даже размышленій, онъ конечно не могъ обработать его серіознымъ образомъ: записка его походила скорѣе на вдохновенную импровизацію, выразившую его личный и при томъ мало обдуманный взглядъ, чѣмъ на разностороннее изслѣдованіе предмета. Отзывъ государя, выраженный черезъ Бенкендорфа, при всей благожелательности въ формѣ, указывалъ что правительство совершенно расходилось съ авторомъ записки въ пониманіи главныхъ основаній вопроса. "Государь императоръ, писалъ гр. Бенкендорфъ Пушкину, съ удовольствіемъ изволилъ читать разсужденія ваши о народномъ воспитаніи и поручилъ мнѣ изъявить вамъ Высочайшую свою признательность. Его величество при семъ замѣтить изволить что принятое вами правило, будто бы просвѣщеніе и геній служатъ исключительнымъ основаніемъ къ совершенству есть правило опасное для общаго спокойствія, завлекшее насъ самихъ на край пропасти и повергшее въ оную толикое число молодыхъ людей. Нравственность, прилежное служеніе, усердіе, предпочесть должно просвѣщенію неопытному, безнравственному и безполезному. На сихъ-то началахъ должно быть основано благонравственное воспитаніе. Впрочемъ, разсужденія ваши заключаютъ въ себѣ много полезныхъ истинъ.
Хотя такимъ образомъ первый опытъ привлеченія Пушкина къ серіозному труду не имѣлъ успѣха, но онъ во всякомъ случаѣ несомнѣнно свидѣтельствовалъ что выраженное въ письмѣ графа Бенкендорфа желаніе правительства "употребить отличныя способности Пушкина за переданіе потомству славы нашего отечества, (передавъ вмѣстѣ безсмертію собственное имя" было не фразой, а твердымъ намѣреніемъ, которое въ значительной степени обусловливало предоставленіе ссыльному поэту свободы и покровительства. Цѣль эта была достигнута: не вступая въ сдѣлку со своею совѣстью, не отказываясь отъ независимаго взгляда на людей и дѣла, не устраняясь отъ интересовъ нравственнаго и политическаго свойства, Пушкинъ нашелъ свое настоящее призваніе въ глубинѣ своего поэтическаго духа, и въ этой области создалъ произведенія оставившія далеко за собою все что когда-либо являлось въ русской литературѣ. Независимо отъ тото, предъ нимъ открылась еще и другая область -- историческія работы которыми близко всего удовлетворялось намѣреніе правительства обратить его дарованія къ дѣятельности серіознаго характера, имѣющей "передать потомству славу нашего отечества".