I
С некоторого времени в душе Черешина жило беспокойное чувство.
Ему никогда особенно не везло, но к тридцати пяти годам ему все-таки удалось достигнуть довольно приличного по петербургским понятиям положения.
Он занимал порядочное казенное место, был женат на хорошо воспитанной особе, сын его недурно учился в гимназии, а дочка обнаруживала большие способности к музыке. В своем среднем кругу и сам он, и жена его чувствовали себя хорошо поставленными. Квартира была ими так удачно выбрана, и они в ней так мило расположились, что им завидовали.
Но вот уже год, как Черешина оставила уверенность в прочности созданного им положения.
Началось это с того вечера у Булухайских, на котором Черешин неосторожно разговорился по поводу какого-то петербургского события.
Сам Черешин вовсе не считал своего разговора неосторожным. Он не мог сказать чего-нибудь лишнего уже потому, что в кабинете, где происходил разговор, присутствовал его новый начальник, Свербинский, образ мыслей которого был хорошо известен в ведомстве. Черешину казалось, что он высказывается несколько шутливо, но сдержанно. И поэтому он неприятно растерялся, когда Свербинский вдруг встал и, проходя мимо него, бросил на него какой-то странный взгляд и произнес с замысловатой улыбкой:
-- Однако!
В конце вечера жена Черешина обратилась к мужу как бы с тревожным вопросом:
-- О чем это ты говорил в кабинете?