V.
Пока въ гостиной большаго "генеральскаго" дома мать и дочь предавались наслажденію интимной бесѣды послѣ первой въ ихъ жизни разлуки, въ маленькомъ домикѣ о-бокъ весьма скоро улеглась суетня, поднятая пріѣздомъ господъ, и въ комнатахъ водворилась тишина, нарушаемая только позвякиваньемъ посуды, которую разбиралъ въ сѣняхъ за перегородкой лакей, да негромкими шагами самого Веребьева, болѣе часу уже ходившаго взадъ и впередъ по слабо освѣщенному кабинету. Кабинета этотъ былъ довольно просторенъ, но какъ-то не приспособленъ и не удобенъ. Единственное окно торчало почти, въ самомъ углу, мѣшая уставитъ какъ слѣдуетъ письменный столъ, и распространяя по комнатѣ неровное освѣщеніе. Теперь впрочемъ, при спущенной плотной сторѣ и при свѣтѣ лампы, это неудобство скрадывалось. Веребьевъ былъ доволенъ по крайней мѣрѣ тѣмъ что въ комнатѣ было много свободнаго мѣста, такъ какъ Петръ Казиміровичъ въ убранствѣ ея обнаружилъ экономію и не загородилъ ее мебелью. Можно было безпрепятственно мѣрить ее шагами изъ конца въ конецъ, что въ нѣкоторые часы было для Веребьева настоятельною потребностью.
Такой именно часъ выдался сегодня. Веребьеву до сихъ поръ какъ-то еще не было времени осмотрѣться въ своемъ новомъ положеніи. А надо было многое понять, многое призвать доказаннымъ.... Первое что представилось ему и требовало разрѣшенія заключалось въ такомъ простомъ вопросѣ: "счастливъ ли онъ?" И однакожь онъ ужъ давно мѣрными и скорыми шагами ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, безпрестанно подставляя и опрокидывая этотъ вопросъ, и еще не нашелъ никакого рѣшенія. Минутами ему хотѣлось совсѣмъ устранить его, уйти отъ него -- во внѣ этого вопроса чувствовалась какая-то пустота. Прежде недавно, когда онъ еще искалъ и мечталъ, ему казалось такъ легко ступить на ту или другую колею, уложить жизнь по тому или другому масшитабу. Но теперь колея была найдена, масштабъ выбранъ; а вотъ онъ не знаетъ куда ведетъ его эта колея....
Его идеалъ былъ не за горами. Онъ былъ тутъ, подъ рукою, среди готовой дѣйствительности. Устроиться такъ чтобы ни люди, ни предразсудки не мѣшали спокойно и дѣятельно прожить вѣкъ -- больше онъ ничего не хотѣлъ. Онъ эту цѣль преслѣдовалъ еще съ тѣхъ поръ какъ пріѣхалъ домой по окончаніи курса въ университетѣ, и какое-то глубоко и скрытно работавшее въ немъ чувство заставило его нравственно покоробиться и поморщиться при первомъ близкомъ столкновеніи съ семьей, съ "домомъ". Распущенность, въ которую такъ легко втягиваешься, если не остеречься на первомъ шагу, въ немъ, въ свѣжемъ человѣкѣ, разбудила брезгливость. Онъ, осмотрѣвшись, тотчасъ рѣшилъ обособиться, найти себѣ занятіе и зажить въ семьѣ стороною. Имѣніе принадлежало ему; онъ принялся хозяйничать, сначала робко, присматриваясь, ничего не измѣняя въ заведенныхъ порядкахъ и только наблюдая чтобы больше дѣлали и меньше крали. Потомъ сталъ заводить и нѣкоторыя новости: хотѣлось испробовать свои силы, да кстати и не датъ залежаться деньгамъ. Тутъ подоспѣло земство; Веребьевъ былъ выбранъ въ гласные, принялся работать горячо, съ нѣкоторымъ даже самопожертвованіемъ, съ иллюзіями. Это продолжалось, конечно, не долго; самопожертвованіе оказалось не достигающимъ дѣли, иллюзіи получили два, три памятныхъ щелчка, задоръ русскаго земца поулегся; но Веребьевъ не бросалъ дѣла, не махнулъ рукою, а только ощутилъ въ самомъ себѣ довольно значительный нравственный убытокъ. Характеръ и выдержка спасли его отъ апатіи и отъ озлобленія. Ему не удалось повести дѣло тою дорогой какой хотѣлось; онъ согласился продолжать его такъ какъ требовали обстоятельства -- безъ прежней любви и увлеченія, но съ выработанною жизнью дѣльностью. Нѣкоторая доза сомнѣнія и нерасположенія къ людямъ осѣла на немъ, вмѣстѣ съ жаждой возмѣстить на сторонѣ испытанное разочарованіе. Чувство одиночества сильнѣе стало сказываться въ душѣ. Съ матерью онъ не находилъ общихъ точекъ соприкосновенія; сестра не любила его, и онъ долженъ былъ сознаться что платилъ ей тѣмъ же. Маленькія ежедневныя уязвленія, подымавшія на дыбы оскорбленное самолюбіе, дальше и дальше раздвигали рубежъ отдѣлявшій его отъ семьи. Тутъ первые подступы страсти вдругъ подняли его высоко, высоко надъ окружавшею дѣйствительностью, надъ обиходомъ однихъ и тѣхъ же интересовъ, разговоровъ и лицъ. Сѣренькая обстановка семьи, "дома", показалась ему еще невзрачнѣе и пошлѣе, когда среди ея нарисовался изящный образъ Людмилы Петровны. Ему разомъ стало ясно чего надо искать, и въ какія двери выйти изъ крошечнаго круга въ который замкнулась его жизнь. Онъ женился.
И вотъ, въ послѣдній день своего медоваго мѣсяца, онъ одиноко шагалъ взадъ и впередъ по своему новому и не нравившемуся ему кабинету, и ворочалъ въ умѣ вопросъ который еще недавно казался такъ утвердительно предрѣшеннымъ: счастливъ ли онъ? нашелъ ли то чего искалъ?
Чувство уступчивости было развито въ Веребьевѣ въ весьма сильной степени. Онъ такъ дорожилъ немногими выпавшими ему на долю благами что готовъ былъ насильно закрыть глаза на все то что представляло цѣнность этихъ благъ въ нѣсколько сомнительномъ свѣтѣ. Только такое капризное чувство какъ любовь могло упорно сопротивляться примиряющей и оправдывающей дѣятельности разсудка....
Было уже не далеко до полночи, когда Людмила Петровна вернулась отъ матери. Маленькими торопливыми шажками прошла она въ кабинетъ, и подойдя къ мужу, положила руку ему на плечо.
-- Что ты тутъ подѣлывалъ, мой другъ? спросила она. Ея взгляду тотчасъ предстали пустой письменный столъ и ворохъ чемодановъ и ящиковъ, сброшенныхъ въ уголъ и еще не опорожненныхъ.-- Не разбирался еще?
-- Успѣю; что жъ ночью начинать? отвѣтилъ Веребьевъ.
Людмила Петровна быстро и внимательно заглянула ему въ глаза: ей подозрительнымъ показался сухой тонъ этого отвѣта.