У него не было своей комнаты. Вся довольно большая квартира так была загромождена мебелью, что он мог только отвести себе уголок в одной из гостиных. Там он поставил дамский письменный столик, за которым ему совсем неудобно было заниматься, и большое, мягкое кресло из спальной.
В этом кресле он расположился, сгорбившись и барабаня ногтями по столику.
Из большой гостиной, через ряд комнат, до него доносились то звуки скрипки -- учитель, очевидно, привел с собою музыканта, -- то четко выговариваемая команда:
-- Раз, два, три! Раз, два, три!
Затем голос учителя понижался, и слышался словно членораздельный шорох:
-- И че-ты-ре...
Потом все затихало, и только скрипка что-то мурлыкала слабо и протяжно.
Каштанский слушал, барабанил ногтями по столу, и чувствовал, что все более расстраивается.
Было ясно, что необходимо переговорить с женой... обо всем этом. Но он не находил, какого тона держаться. И у него не было никакого решения.
Сладить с женой ему никогда не удавалось. Она с самого начала показала, что над нею нет и не может быть его воли. Она защищалась какою-то раздражающею, органическою неподвластностью. Ей было все равно. У нее была своя "дурь", в которую она уходила, как улитка в свою раковину. И Каштанский с досадой, почти со злобой ощущал в этой дури какой-то ядовитый соблазн, протекавший отравою по его нервам.