Въ водоворотѣ , романъ въ трехъ частяхъ, А. Писемскаго. Москва 1872.
Подкопы, комедія въ пяти дѣйствіяхъ, А. Писемскаго. (Гражданинъ. 1873.)
Ваалъ, комедія въ четырехъ дѣйствіяхъ, А. Писемскаго. (Русскій Вѣстникъ. 1873.)
Художественная литература наша постоянно почерпала свое содержаніе въ наблюденіяхъ надъ общественною жизнью. Въ противоположность французскому роману, доктринерствующему надъ жизнью и ищущему въ ея явленіяхъ необыкновенныхъ положеній и искаженныхъ характеровъ, русскій романъ еще со временъ Пушкина постоянно стремился войти въ самую тѣсную связь съ ежедневною дѣйствительностью; творчество русскихъ художниковъ весьма въ слабой степени прибѣгаетъ къ содѣйствію воображенія, и обыкновенно питается анализомъ и наблюдательностью, предметомъ которыхъ всего чаще служатъ черты и явленія заурядной будничной жизни. Вмѣсто того чтобъ увлечь фантазію читателя богатствомъ вымысла, сложностью романической интриги, цѣльностью героическихъ характеровъ и яркостью драматическихъ положеній, талантливые русскіе писатели ставили себѣ задачею заинтересовать вниманіе читателя неподкрашеннымъ воспроизведеніемъ ежедневной дѣйствительности, тонкостью психологическаго анализа, обращеннаго на характеры по большей части заурядные, мягкостью красокъ, въ которыхъ постоянно преобладаетъ сѣроватый тонъ будничной жизни.
Общепринятое въ печати и въ обществѣ мнѣніе обыкновенно навязываетъ нашему роману англійское происхожденіе. Это не совсѣмъ справедливо, хотя родство нашей художественной литературы съ англійскою не подлежитъ никакому сомнѣнію, и вліяніе Вальтеръ-Скотта, Диккенса и Таккерея на нашихъ писателей вполнѣ очевидно. Но это явленіе никогда не управляло судьбами нашей литературы и никогда не было источникомъ вдохновенія нашихъ писателей, что неизбѣжно случилось бы при подражательномъ характерѣ литературы. Наши романисты не заимствовали у англійскихъ своихъ критическихъ и художественныхъ понятій, и только сошлись съ ними въ воззрѣніяхъ на задачи. Задачи эти были сознаны и указаны у насъ вполнѣ самостоятельно еще Пушкинымъ. Творецъ Евгенія Онѣгина и Капитанской дочки самъ заблуждался до извѣстной степени полагая что онъ подражаетъ то Байрону, то Валтеръ-Скотту; въ сущности, онъ творилъ совершенно самостоятельно, заимствуя вдохновеніе изъ тонкой художественной наблюдательности, обращенной исключительно на русскую жизнь, русскіе характеры и русскую общественность. Сближеніе произошло лишь въ общихъ понятіяхъ объ искусствѣ и его пріемахъ -- сближеніе которое можно найти между художниками всѣхъ временъ и народовъ стоящими на одномъ и томъ же уровнѣ художественнаго пониманія. Сходясь съ англійскими романистами въ воззрѣніяхъ на литературныя задачи, наши писатели тѣмъ не менѣе шли по слѣдамъ Пушкина, и трудились надъ разработкой нашей собственной, чисто-русской общественности. Они задаются разработкой такихъ явленій мимо которыхъ равнодушно проходитъ человѣкъ не одаренный тонко-развитымъ пониманіемъ жизни и души человѣческой, но въ которыхъ художникъ силою своего таланта провидитъ цѣлый міръ страстей, горя о радостей, великодушія и низости, драматической борьбы съ силою вещей или трагической безвыходности подъ гнетомъ исторически сложившихся условій. Не пытаясь дѣйствовать на массы блестящими парадоксами соціальныхъ ученій или яркими красками сказочной, искусственно-драматизованной жизни, русскіе писатели предпочитаютъ имѣть дѣло съ болѣе развитымъ кругомъ читателей и воспитательно дѣйствовать на общество художественною правдой изображеній. Согласно воззрѣніямъ перешедшимъ у насъ въ традицію, отъ беллетристики мы требуемъ прежде всего строгой жизненной правды, натуры, требуемъ чтобы писатель не выходилъ изъ сферы непосредственныхъ наблюденій надъ жизнью, не подгибалъ бы ее подъ соціальную доктрину, не олицетворялъ бы въ образахъ отвлеченной идеи, но въ самыхъ условіяхъ жизни, наблюдаемой художественно, искалъ бы естественной постановки общественныхъ вопросовъ. Наши писатели не стремятся, подобно Жоржъ-Санду или Гюго, разрѣшать соціальныя проблемы; они только изучаютъ эти проблемы параллельно съ тѣмъ какъ создаетъ ихъ сама жизнь, и потому-то видимъ мы что въ большинствѣ русскихъ романовъ, не чуждыхъ тенденціозности, общественный вопросъ обыкновенно только ставится, и почти никогда не разрѣшается. Еслибы сама жизнь была скора на разрѣшеніе возникающихъ въ ней вопросовъ, эти вопросы сходили бы съ очереди вслѣдъ за ихъ постановкой; но жизнь слиткомъ медленно вырабатываетъ свои рѣшенія, а предупреждать ее въ этомъ органическомъ процессѣ значитъ придумывать, дѣлать жизнь. Такое придумываніе, дѣланье жизни всегда было чуждо преданіямъ и направленію русской литературы, постоянно преслѣдовавшей близость къ дѣйствительности и гораздо болѣе цѣнившей непосредственный талантъ въ изображеніи того что есть чѣмъ самыя блестящія заключенія о томъ что можетъ и какъ должно быть. Отступленія отъ этихъ традиціонныхъ началъ русской беллетристики, представлявшія попытки къ доктринерскому построенію жизни и общественныхъ идеаловъ (въ родѣ пресловутаго въ свое время романа Что дѣлать), всегда были случайными явленіями въ русской литературѣ и бывали обязаны своимъ успѣхомъ постороннимъ и преходящимъ обстоятельствамъ.
Наша литература не богата положительными типами. Наши романисты не создаютъ героическихъ характеровъ какими богата европейская литература. Они ищутъ положительныхъ типовъ въ средѣ скромной и низменной, относясь большею частью отрицательно къ верхушкамъ жизни, къ ея блестящимъ представителямъ. Здѣсь не мѣсто входить въ разсмотрѣніе историческихъ и общественныхъ причинъ создавшихъ у насъ отрицательное отношеніе къ той жизни которою живутъ наши образованные классы. Довольно замѣтить что идеалъ добра и правды присущій нашимъ художникамъ и безъ котораго не можетъ обойтись ни одна литература, присутствуетъ въ ихъ произведеніяхъ какъ незримое отвлеченіе, какъ идея около которой группируется отрицательно наблюдаемая жизнь. У насъ не мало произведеній дѣйствительнымъ героемъ которыхъ является именно эта отвлеченная идея добра и правды, не олицетворенная въ живомъ образѣ.... Таково именно свойство большей части русскихъ художественныхъ талантовъ что они восходятъ къ идеалу путемъ отрицанія, понимая драматизмъ жизни именно въ этомъ сопоставленіи дѣйствительности съ отсутствующими идеаломъ, стоящимъ внѣ сцены дѣйствія.
Въ такомъ отрицательномъ отношеніи къ большинству русскихъ типовъ и къ большей части явленій русской жизни быть-можетъ лежитъ причина той тонкой, умной наблюдательности которою такъ обильно проникнуты талантливыя произведенія русской беллетристики. Жизнь наблюдаемая умнымъ человѣкомъ съ отрицательной точки зрѣнія должна представлять обильный матеріалъ для общественной сатиры и психологическаго анализа; художественное впечатлѣніе производимое творческимъ возсозданіемъ характеровъ и положеній усиливается тою здоровою пищей какую доставляетъ уму наблюдательность автора-сатирика, подмѣчающая въ людяхъ и явленіяхъ всякое уклоненіе отъ нормы указанной здравымъ смысломъ и чувствомъ правды и добра. Въ большинствѣ случаевъ, произведенія нашей художественной литературы заключаютъ въ себѣ весьма много
Ума холодныхъ наблюденій
И сердца горестныхъ замѣть --
и въ этомъ конечно состоитъ тайна ихъ воспитательнаго вліянія на общество, постоянно черпающаго изъ литературы значительную часть своего самопознанія.