Со временъ Евгенія Он ѣ гина, русскій романъ постоянно стремился отразить въ себѣ внутреннюю жизнь нашего общества, со всѣми волнующими его нравственными интересами. Вопреки распространенному въ современной печати мнѣнію будто художественная литература наша, занятая исключительно безпечальными жертвоприношеніями Аполлону, оставалась постоянно чуждою этомъ нравственнымъ интересамъ, ближайшее знакомство съ литературою послѣдняго двадцатипятилѣтія должно показать что нашъ романъ, при строго-художественной формѣ, всегда весьма близко подходитъ къ общественнымъ задачамъ времени и можетъ быть названъ общественнымъ романомъ по преимуществу. Соціальныя задачи возникавшія изъ нашего общественнаго положенія постоянно служили темою романамъ и повѣстямъ гг. Тургенева, Гончарова, Писемскаго, Достоевскаго. Общественныя темы разработанныя въ Обыкновенной Исторіи, въ Дворянскомъ Гнѣідѣ, въ Тысячѣ Душъ, были конечно ближе къ нашей дѣйствительности и сильнѣе дѣйствовали на общество въ воспитательномъ смыслѣ, чѣмъ теоретическія и часто безсодержательныя варіаціи на современныя темы въ тогдашнемъ Журнализмѣ.
Художественныя произведенія являющіяся въ послѣднее время свидѣтельствуютъ что беллетристика наша далеко еще не исчерпала своего общественнаго содержанія. Наблюденія надъ образованнымъ обществомъ, анализъ его движеній и стремленій, оцѣнка его нравственныхъ интересовъ, составляютъ тему наиболѣе замѣчательныхъ и талантливыхъ литературныхъ явленій послѣдняго времени. Между прочимъ, этой благодарной задачѣ обязаны своимъ содержаніемъ новѣйшія произведенія г. Писемскаго, которымъ мы намѣрены посвятить настоящую статью.
Талантъ г. Писемскаго давно уже направленъ на изученіе русскаго общества въ его современномъ положеніи; нѣсколько фазисовъ этого положенія уже отразились въ его романахъ съ замѣчательною яркостью изображенія и тонкою наблюдательностью умнаго художника-сатирика. Въ Тысячѣ Душъ Россія увидѣла полную и тщательную картину своей жизни наканунѣ великихъ преобразованій къ которымъ она готовилась. Внутренній смыслъ этой жизни былъ раскрытъ авторомъ съ силою таланта поразившею не только нашу, но и европейскую публику, когда она ознакомилась съ этимъ произведеніемъ по нѣмецкому переводу. Затѣмъ во Взбаломученномъ Морѣ г. Писемскій представилъ намъ оборотную сторону движенія охватившаго Россію въ періодъ реформъ -- внезапное пониженіе общественнаго уровня, упадокъ умственныхъ и нравственныхъ интересовъ, необузданное господство фразы, деспотизмъ лжи, прикрывающейся тѣмъ мишурнымъ декорумомъ который въ современной quasi-прогрессивной печати принято называть "освободительными идеями". Все это крупно и ярко отразилось въ романѣ г. Писемскаго, образовавъ дѣйствительно картину какого-то взбаломутившагося общественнаго океана, въ которомъ вся нечистота, поднятая волненіемъ съ глубокаго дна, всплыла на поверхность и замутила прежде тихія воды. Картина вышла безотрадная и отчасти односторонняя; авторъ далъ полную волю своему сатирическому направленію, которое въ этомъ произведеніи рѣшительно преобладаетъ надъ всѣми прочими сторонами художественнаго творчества. Но г. Писемскій и не обманывалъ себя насчетъ нѣкоторой односторонности данныхъ имъ изображеній; заканчивая свой романъ, онъ прощался съ читателемъ такими словами: "Пусть будущій историкъ со вниманіемъ и довѣріемъ прочтетъ наше сказаніе; мы представляемъ ему вѣрную, хотя и полную картину нравовъ нашего времени, и если въ ней не отразилась вся Россія, за то тщательно собрана вся ея ложь. " "Не мы виноваты, говоритъ онъ ранѣе, что въ быту нашемъ много грубаго и чувственнаго; что такъ-называемая образованная толпа привыкла говорить фразы, привыкла или ничего не дѣлать или дѣлать вздоръ; что, не цѣня и не прислушиваясь къ нашей главной народной силѣ, здравому смыслу, она кидается на первый фосфорическій свѣтъ, гдѣ бы и откуда бы ни мелькнулъ онъ, и дѣтски вѣритъ что въ немъ вся сила и спасете!"
Отнесясь съ этимъ строгимъ приговоромъ къ общественному движенію шестидесятыхъ годовъ,-- приговоромъ оскорбившимъ такъ много самолюбій и возбудившимъ такъ много ненависти и Желчи,-- г. Писемскій какъ бы утратилъ вкусъ къ наблюденіямъ надъ современнымъ обществомъ, и въ слѣдующемъ своемъ романѣ: Люди сороковыхъ годовъ обратился къ предыдущей эпохѣ. Въ публикѣ, привыкшей находить въ беллетристикѣ отзвукъ страстей и интересовъ довлѣющихъ дневи, эта талантливая эпопея отошедшаго въ исторію періода не произвела большаго впечатлѣнія: читатели сожалѣли что авторъ обнаружившій такъ много ума и наблюдательности въ пониманіи интересовъ текущей минуты какъ бы отворачивается отъ плывущей на него жизни и становится въ сторонѣ отъ совершающагося предъ его глазами общественнаго движенія. Но уединеніе г. Писемскаго продолжалось не долго: вслѣдъ за Людьми сороковыхъ годовъ онъ печатаетъ новый романъ, Въ водоворот ѣ, въ которомъ снова выступаетъ въ роли наблюдателя современной жизни, и въ которомъ ярко отраженъ послѣдній фазисъ нашего общественнаго положенія.
Этотъ новый фазисъ есть вмѣстѣ съ тѣмъ только дальнѣйшее развитіе того движенія которое дало содержаніе Взбаломученному Морю. Волненіе стихло, поднятая изъ нечистой глубины грязь нѣсколько осѣла на дно, но быстрота и безпорядочность недавняго теченія образовала водоворотъ, въ которомъ сшибаются, кружатся и тонутъ выброшенные на поверхность осадки взбаломученнаго моря. Въ сущности, оба романа изображаютъ, одинаково отрицательно, одно и то же явленіе, за которымъ усвоено наименованіе нигилизма, но разница въ обѣихъ картинахъ, раздѣленныхъ восьмилѣтнимъ промежуткомъ времени, весьма ощутительна, и самое явленіе представляется въ совершенно иномъ періодѣ развитія.
Нѣтъ сомнѣнія что нигилизмъ, какъ бы глубоко ни искали мы его корней въ русской жизни, вышелъ изъ литературныхъ кружковъ и изъ тѣхъ слоевъ нашего общества которые наиболѣе близки къ журнальнымъ движеніямъ. Общество весьма пассивно и лишь въ самой незначительной степени принимало участіе въ разработкѣ нигилистической доктрины; его роль была по преимуществу роль воспринимающая, между тѣмъ какъ лабораторія доктрины устроилась въ томъ подвижномъ наслоеніи литературнаго пролетаріата и полуобразованнаго мѣщанства которое никогда не имѣло живой связи съ болѣе глубокими общественными слоями. Въ первую эпоху нигилизма, существовали такъ-сказать спеціалисты нигилистическаго дѣла, не имѣвшіе никакой другой задачи и инаго занятія кромѣ разработки и проведенія въ собственную жизнь нигилистической доктрины. Образовался цѣлый классъ людей для которыхъ нигилизмъ получилъ значеніе профессіи. Они писали для журналовъ статьи исполненныя "отрицанія" и "освободительныхъ идей", устраивали фаланстеры и коммуны, вступали въ сношенія съ эмиграціей и сами пополняли ряды ея, заключали "гражданскіе браки", и все это не ради чего другаго, какъ во имя и во славу нигилизма. Если они имѣли при этомъ какія-либо житейскія, практическія профессіи, если они учились или учили въ заведеніяхъ, состояли въ военной или гражданской службѣ, то на все такое они взирали какъ на нѣчто побочное и неважное, дѣйствительнымъ же призваніемъ своимъ считали нигилистическую проповѣдь словомъ и дѣломъ. Эта категорія спеціалистовъ нигилистическаго дѣла, нигилистовъ по профессіи, прежде всего обратила на себя вниманіе нашихъ художниковъ-беллетристовъ, и типъ теоретическаго нигилиста весьма рельефно отразился въ извѣстныхъ романахъ первой половины шестидесятыхъ годовъ.
Затѣмъ наступила другая эпоха. Разработка нигилистической доктрины приведена была къ концу, и вмѣстѣ съ тѣмъ типъ нигилиста pur-sang, нигилиста по профессіи, утратилъ свою привлекательность и мало-по-малу сдѣлался довольно рѣдкимъ явленіемъ. Движеніе вступило во второй періодъ: отъ образовавшагося водоворота пошли круги, все шире и глубже захватывающіе воды нѣкогда взбаломученнаго, а нынѣ въ значительной степени улегшагося моря. Нигилистическія идеи стали проникать въ самое общество, причемъ естественно должны были утратить характеръ пропагандируемаго культа, столкнуться и смѣшаться съ другими обиходными идеями и понятіями. Если въ обществѣ стали рѣдко встрѣчаться нигилисты сдѣлавшіе изъ своей доктрины задачу жизни, профессію, религію, за то на каждомъ шагу начали попадаться люди совершенно безсознательно усвоившіе себѣ нѣкоторую часть нигилистическихъ воззрѣній и въ то же время не только не причисляющіе себя къ нигилистамъ, но даже искренно пугающіеся нигилизма въ его первоначальной, сконцетрированной формѣ. Въ смыслѣ послѣдовательности доктрины, эти люди конечно не выдерживаютъ ни малѣйшей критики; они случайно усваиваютъ себѣ кое-что изъ нигилистическаго міровоззрѣнія, обыкновенно наиболѣе подходящее ихъ личнымъ вкусамъ и обстоятельствамъ жизни, но это кое-что нисколько не мѣшаетъ имъ сохранять нѣкоторыя другія воззрѣнія, совершенно чуждыя нигилизму и могущія привести въ ужасъ чистаго нигилиста-теоретика. Послѣдніе сближаясь съ ними, обыкновенно кончаютъ тѣмъ что разрываютъ съ ними съ полнымъ презрѣніемъ къ ихъ непослѣдовательности и отсталости въ нѣкоторыхъ воззрѣніяхъ. Безсознательные, практическіе нигилисты чаще всего усваиваютъ себѣ только нигилистическую безпринципность, свободу отъ исторически сложившихся общественныхъ и нравственныхъ узъ, и затѣмъ отъ обстоятельствъ жизни и отъ условій личнаго характера зависитъ направить эту безпринципность въ ту или другую сторону. Чаще всего безсознательный нигилизмъ вырабатывается въ практической жизни въ обыкновенное мошенничество и умѣнье обдѣлывать дѣлишки внѣ всякой зависимости отъ какихъ-либо принциповъ; это самая многочисленная категорія людей среди которой нигилизмъ находитъ всегда обильнѣйшую жатву и наилучшимъ образомъ приготовленную почву. Здѣсь нѣтъ мѣста никакой борьбѣ воззрѣній, никакому сопротивленію со стороны человѣческой природы; мошенникъ принимаетъ нигилистическую безпринципность какъ нѣчто приходящееся ему совершенно по мѣркѣ, и въ душѣ даже презираетъ нигилиста теоретика какъ идеалиста. Но есть другія натуры, не лишенныя правъ на общественную симпатію, и для которыхъ усвоеніе нигилистическихъ воззрѣній имѣетъ часто вполнѣ трагическое значеніе. Эти люди, не настолько сильные смысломъ чтобы понять съ самаго начала всю ложь нигилистической доктрины, и для которыхъ нигилизмъ имѣетъ обаяніе новизны, съ ревностью прозелитовъ стремятся провести въ жизнь поспѣшно принятыя идеи, но жизнь могущественно противится насилію, и изъ этого сопротивленія возникаетъ внутренняя борьба, нерѣдко окончивающаяся катастрофой. Нигилистическій прозелитъ этой категоріи спѣшитъ разорвать съ исторически-сложившеюся вокругъ него жизнью, насилуетъ преданія и условія общества къ которому принадлежитъ по рожденію и воспитанію, насилуетъ собственныя привычки и (привязанности -- но жизнь и человѣческая природа на каждомъ шагу ставятъ ему препятствія; отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, онъ безпомощно бьется въ водоворотѣ, пока ходъ вещей не приноситъ насильственной развязки этой противоестественной борьбы съ самимъ собою.
Отраженіе нигилизма въ обществѣ, борьба исторически сложившихся основъ жизни и естественныхъ свойствъ чело" вѣческой природы съ нигилизмомъ въ его прямомъ значеніи, вотъ содержаніе послѣдняго романа г. Писемскаго. Въ этомъ смыслѣ мы и назвали его изображеніемъ нигилизма въ новомъ, сегодняшнемъ фазисѣ его развитія, и въ этомъ его главныя права на полное вниманіе общества и литературной критики.
Въ Москвѣ живетъ богатый князь Григоровъ, представитель старой родовитой фамиліи. Романъ застаетъ его уже во второмъ періодѣ жизни, когда онъ успѣлъ уже не только жениться, но и охладѣть къ женѣ, и когда онъ съ каждымъ днемъ все настойчивѣе чувствуетъ потребность явить въ себѣ человѣка нравственно возмужалаго и установившагося въ принципахъ и симпатіяхъ. Но внутренняя работа саморазвитія и самоопредѣленія у него постоянно отстаетъ отъ внѣшней торопливости жизни, остается позади черты нравственнаго совершеннолѣтія. Онъ, такъ-сказать, избралъ для себя извѣстное міровоззрѣніе, но оно далеко еще не вошло ему въ плоть и въ кровь, не сжилось съ его натурою. Нигилизмъ плѣнилъ его новизною формъ, и онъ искренно, съ увлеченіемъ считаетъ себя его адептомъ, но въ этихъ новыхъ формахъ онъ постоянно чувствуетъ себя неловко, и самые рѣшительные поступки его носятъ на себѣ характеръ нравственнаго насилія совершаемаго ради послѣдовательности принципа, внѣ природныхъ, непосредственныхъ побужденій, внѣ внутренней потребности. Нравственно, онъ еще стоитъ на распутій жизни, отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, въ состояніи двойственности, которую самъ мучительно сознаетъ въ себѣ стараясь оправдать ее условіями времени и воспитанія: "Суть-то тутъ въ томъ, говоритъ онъ однажды своему пріятелю, Маклакову, что мы двойственны: намъ и старой дороги жаль, и по новой смертельно идти хочется, и это явленіе чисто продуктъ нашего времени и нашего воспитанія." Самое обращеніе къ либеральнымъ и нигилистическимъ идеямъ совершилось въ немъ болѣе отрицательнымъ порядкомъ чѣмъ положительнымъ, болѣе вслѣдствіе сознанія несовершенствъ существующей дѣйствительности чѣмъ вслѣдствіе вѣры въ непогрѣшимость нигилистической доктрины и совершенство новаго міросозерцанія. Онъ настолько выше и развитѣе людей своего круга что чувствуетъ неправду и ложь укоренившіяся въ окружающей его средѣ, и ищетъ уйти отъ нея, не сознавая что внутренно онъ органически связанъ съ этою средой, и что такая связь могущественно заявитъ себя при болѣе рѣшительной попыткѣ отторгнуться отъ воспитавшей его жизни. Обстановка московскаго житья-бытья особенно давитъ его; онъ не находить въ Москвѣ съ кѣмъ бы подѣлиться накопившимися въ немъ идеями и сомнѣніями, и уѣзжаетъ въ Петербургъ на мѣсяцъ, на два, освѣжиться въ шумномъ движеніи столицы, въ которой онъ видитъ умственный центръ. "Впечатлительный и памятливый по натурѣ -- объясняетъ это поѣздки авторъ -- онъ всѣ явленія жизни, всѣ впечатлѣнія изъ книгъ, воспринималъ довольно живо, и разъ что усвоивъ, никогда уже не забывалъ того вполнѣ. Такимъ образомъ, съ теченіемъ времени у него накопилась въ душѣ масса идей, чувствованій; разъяснить все это и найти какую-нибудь путеводную вить для своихъ воззрѣній онъ жаждалъ неимовѣрно. Потолковать обо всемъ этомъ въ Москвѣ было рѣшительно не съ кѣмъ. Москва, какъ убѣдился князь по опыту, была въ этомъ отношеніи болото стоячее. Петербургъ казался ему гораздо болѣе подвижнымъ и развитымъ, и онъ стремился туда, знакомился съ разными литераторами, учеными, съ высшимъ и низшимъ чиновничествомъ, слушалъ ихъ, самъ имъ говорилъ, спорилъ съ ними, но увы! просвѣта предъ жадными очами его послѣ этихъ бесѣдъ нисколько не прибывало, и почти каждый разъ князь уѣзжалъ изъ Петербурга въ какомъ-то трагически-раздраженномъ состояніи; но черезъ полгода снова ѣхалъ туда." Послѣднее паломничество въ нигилистическую Мекку, на которомъ романъ застаетъ князя Григорова, окончательно разочаровало его: онъ увидѣлъ Петербургъ въ его дѣйствительномъ свѣтѣ, съ заѣдающимъ чиновничествомъ, канцелярскимъ либерализмомъ, пустотой и мелочностью характеровъ, сосредоточившихся на стяжаніи матеріальныхъ благъ и кичливости полупросвѣщенія. Оттуда пишетъ онъ къ героинѣ романа, Еленѣ Жиглинской, грустное письмо, изъ котораго мы позволимъ себѣ привести здѣсь существенную часть, такъ какъ оно очень ясно обрисовываетъ характеръ князя и то состояніе постоянныхъ колебаній и полусознательныхъ порываній въ какомъ онъ пребываетъ во все продолженіе романа:
"Никогда еще такъ не возмущалъ и не истерзывалъ меня офиціальный и чиновничій Петербургъ, какъ въ нынѣшній пріѣздъ мой. Какая огромная привычка выработана у всѣхъ этихъ господъ важничать, и какая подъ всѣмъ этимъ лежитъ пустота и даже мелочность и ничтожность характеровъ!... Мнѣ больше всѣхъ изъ нихъ противны ихъ лучшіе люди, ихъ передовые; и для этого-то сорта людей (кровью сердце обливается при этой мысли) отецъ готовилъ меня, а между тѣмъ онъ былъ, сколько я помню, человѣкъ не% глупый, любилъ меня и конечно желалъ мнѣ добра. Понимая вѣроятно что въ Лицеѣ меня ничему порядочному не научатъ, онъ въ то же время зналъ что мнѣ оттуда дадутъ хорошій чинъ и хорошее мѣсто, а въ Россіи чиновничество до такой степени все заѣло, въ такой мѣрѣ покойнѣе, прочнѣе всего что родители обыкновенно лучше предпочитаютъ убить, недоразвить въ дѣтяхъ своихъ человѣка, но только чтобы сдѣлать изъ нихъ чиновника. Въ университетахъ нашихъ очень плохо учатъ, но тамъ есть какой-то научный залахъ; тамъ человѣкъ по крайней мѣрѣ монетъ усвоить нѣкоторые пріемы какъ потомъ образовать самого себя, но у насъ и того не было. Свѣтскія манеры, немножко музыки, немножко разврата на петербургскій ладъ и наконецъ безсмысленное либерально" чанье, что впрочемъ есть еще самое лучшее что преподано намъ тамъ. Грустнѣй всего что съ такимъ небогатымъ умственнымъ и нравственнымъ запасомъ пришлось жить и дѣйствовать въ очень трудное и переходное время. Вы совершенно справедливо какъ-то разъ говорили что нынче не только у насъ, но и въ европейскомъ обществѣ человѣку для того чтобъ онъ былъ не совершеннѣйшій пошлякъ и поступалъ хоть сколько-нибудь честно и цѣлесообразно приходится многое самому изучить и узнать. То что вошло въ насъ посредствомъ уха и указки изъ воспитывающей насъ среды видимо никуда не годится. Но чѣмъ замѣнить все это, что поставитъ вмѣсто этого? Естествознаніе, мнѣ кажется, лучше всего можетъ дать отвѣтъ въ этомъ случаѣ, потому что лучше всего можетъ познакомить человѣка съ самимъ собою; ибо онъ, что бы тамъ ни говорили, прежде всего животное. Высшія его потребности, смѣю думать, роскошь безъ которой онъ можетъ и обойтись; доказательствомъ служатъ дикари, у которыхъ духовнаго только и есть что религія да кой-какія пѣсни."