Съ этой первой серіозной размолвки Елена совершенно усомнилась въ либерализмѣ князя, и каждое новое обстоятельство только все болѣе убѣждало ее что она приняла его податливость къ воспріятію новыхъ идей за установившееся свободомысліе. Встрѣча съ Жуквичемъ, проходимцемъ самаго дурнаго сорта, выдававшимъ себя за политическаго дѣятеля и агента польской эмиграціи, только подлила масла въ огонь попиравшій Елену. Столкновенія съ княземъ стали случаться чаще и принимали все болѣе рѣзкій характеръ, пока Елена не убѣдилась окончательно что по натурѣ своей она на не любви, а политики'. Такимъ образомъ, мало-по-малу подготовлявшійся между ними разрывъ вспыхнулъ на политическомъ спорѣ, въ которомъ въ князѣ проснулось русское чувство.
Жуквичъ еще прежде встрѣчался съ княземъ, именно во время заграничнаго путешествія, когда князь въ Лондонѣ посѣщалъ польско-русскіе эмиграціонные кружки. Они тогда еще рѣзко разошлись между собою, вслѣдствіе патріотической вспышки которую князь не могъ сдержать въ себѣ и о которой Жуквичъ такимъ образомъ передалъ Еленѣ:
"Я же самъ, къ сожалѣнію, былъ виновникомъ тому что произошло... Былъ митингъ въ пользу Поляковъ въ одной тавернѣ. Возстаніе польское тѣмъ временемъ лишь началось... Я только прибылъ изъ Польши, и какъ живой свидѣтель, подъ вліяніемъ не остывшихъ впечатлѣній, сталъ разказывать о томъ какъ наши польскія дамы не совсѣмъ, монетъ, вѣжливо относятся къ русскимъ офицерамъ... какъ потомъ были захвачены въ казармахъ солдаты и всѣ уничтожены... Вдругъ князь, который былъ тутъ же, вскакиваетъ... Я передаю жь вамъ, нисколько не преувеличивая и не прикрашивая это событіе: онъ былъ блѣденъ какъ листъ бумаги! Голосъ его былъ голосъ звѣря разъяреннаго. "Если жь, говоритъ, вы такъ поступаете съ нашими ни въ чемъ невиноватыми солдатами, то клянусь вамъ честью что я самъ съ перваго жь изъ васъ сдеру съ живаго шкуру!" Всѣхъ это удивило: друзья князя стали было его уговаривать чтобъ онъ попросилъ извиненія у всѣхъ; онъ же и слушать не хочетъ и кричитъ: "пусть, говоритъ, идутъ со мной жь на дуэль кто обиженъ мною!"
Эпизодъ этотъ рѣшительно уронилъ князя во мнѣніи Елены. "-- Я требую сказать мнѣ, что ты за человѣкъ? обращается она къ нему."
"-- Ну, это, кажется, не тебѣ судить что я за человѣкъ! произнесъ князь не менѣе ея взбѣшенный:-- и хоть ты и говоришь что я притворный соціалистъ и демократъ, но въ этомъ совѣсть моя чиста: я сдѣлалъ гораздо больше чѣмъ всѣ твои другіе безштанные новаторы...
"-- Но что ты такое сдѣлалъ? что?... скажи!.. не унималась Елена.
"-- А вотъ что я сдѣлалъ! сказалъ сурово князь:-- хоть про себя говорить нельзя, но есть оскорбленія и униженія которыя заставляютъ человѣка забывать все... Я родился на свѣтъ облагодѣтельствованный настоящимъ порядкомъ вещей, но я изъ этого порядка не извлекъ для себя никакой личной выгоды; я не служилъ, я крестовъ и чиновъ никакихъ отъ правительства не получилъ, состояніе себѣ не скапливалъ, а напротивъ дѣлилъ его и буду еще дѣлить между многими какъ умѣю; семейное гнѣздо мое разрушилъ, и какъ ни тяжело мнѣ это было, сгубилъ и извратилъ судьбу добрѣйшей и преданнѣйшей мнѣ женщины... Но чтобы космополитомъ окончательно сдѣлаться и восторгаться тѣмъ какъ разные западные господа придутъ и будутъ душить и губить мое отечество, это... извините!... Я не стыдясь и не скрываясь говорю: я -- русскій человѣкъ съ головы до ногъ, и никто не смѣй во мнѣ тронуть этого чувства моего: я его не принесу въ жертву ни для какихъ высшихъ благъ человѣчества! "
Благородныя слова, къ сожалѣнію, скорѣе исходившія въ князѣ отъ движенія разбудораженной крови чѣмъ изъ сознательнаго убѣжденія. Воспитай въ себѣ князь это чувство въ болѣе зрѣлой формѣ, его прошедшее вѣроятно не стояло бы въ такомъ печальномъ противорѣчіи съ приведенными словами, и ему не понадобилось бы ни разрушать своего семейнаго гнѣзда, ни губить добрѣйшей и преданнѣйшей ему женщины.... Но въ томъ-то и несчастіе людей подобныхъ князю что имъ приходится, по собственному его выраженію, "жить и дѣйствовать въ очень трудное переходное время" со скуднымъ запасомъ установившихся убѣжденій и нравственныхъ рессурсовъ. Трудность перевиваемаго вами времени въ томъ именно и заключается что при утраченной вѣрѣ въ старые пути, при господствѣ тенденціозныхъ идей, возвеличиваемыхъ на мѣсто ума, дарованія и даже здраваго смысла, ординарные, средніе люди, рожденные идти въ табунѣ позади руководящихъ личностей, получаютъ страстную наклонность пролагатъ себѣ новые пути вовсе не имѣя къ тому достаточно нравственнаго запаса. Они утрачиваютъ то инстинктивное чувство скромности и сознанія своей ординарности которое при прежнихъ поколѣніяхъ одерживало ихъ въ предѣлахъ исторически установившихся нормъ Лизни. Прогрессивная формалистика, либеральничанье въ тенденціозномъ смыслѣ дерзко и открыто противопоставляются уму, таланту, знанію, здравому смыслу и рекомендуются какъ главнѣйшее и едва ли не единственное требованіе вѣка; но что же можетъ быть легче пріобрѣтено и усвоено какъ не тенденція? Для этого не только не требуется никакой умственной и нравственной мѣрки, но напротивъ, чѣмъ эта мѣрка меньше, короче, тѣмъ легче человѣкъ подчиняется извѣстной тенденціи, потому что ничто такъ не враждебно тенденціи какъ индивидуальность и самостоятельность въ какой бы то ни было формѣ.
Князь Гриторовъ есть одна изъ безчисленныхъ Жертвъ этого роковаго недуга нашего больнаго вѣка. Духъ времени говоритъ что для того чтобы стать выше своей среды не надо быть умнѣе другихъ, совершенно достаточно быть либеральнѣе другихъ. И вотъ разщекоченное этою приманкой самолюбіе начинаетъ безпокойно и стремительно дѣйствовать въ человѣкѣ, нисколько не справляясь о томъ имѣетъ ли такое поползновеніе подняться надъ уровнемъ среды какое-нибудь оправданіе въ умственныхъ рессурсахъ субъекта. Освѣдомившись что новая доктрина признаетъ совершеннаго человѣка только въ матеріалистѣ, князь всячески старается отрѣшиться отъ естественныхъ свойствъ своей натуры чтобы не показаться любимой имъ женщинѣ "какимъ-то неопредѣлившимся человѣкомъ". Онъ разрываетъ съ женою потому что не находитъ въ ней сочувствія своему образу мыслей, и старается увѣрить себя будто бы разлюбилъ ее какъ женщину, причемъ постоянныя вспышки ревности обличаютъ фальшивость этого увѣренія и свидѣтельствуютъ что охлажденіе его къ княгинѣ есть явленіе чисто головное. Онъ ѣдетъ въ Лондонъ на поклонъ русско-польской эмиграціи, жертвуетъ 400 тысячъ франковъ въ пользу угнетенныхъ Поляковъ,-- и грозится содрать съ нихъ шкуру какъ скоро они оскорбляютъ его національное чувство. Онъ сознаетъ свою вину предъ княгиней и ничѣмъ не умѣетъ ее загладить; предлагаетъ женѣ свободу полюбить другаго, и терзается при мысли что она можетъ въ самомъ дѣлѣ воспользоваться этимъ правомъ. Какая жалкая жизнь, какая скудость индивидуальнаго содержанія! Читатель почти становится на сторону Елены когда та разгадываетъ двойственность этой ординарной натуры, и признаетъ что она о. Она дѣйствительно ошиблась, и не въ князѣ только, а и въ себѣ самой, въ своемъ міросозерцаніи, въ своихъ поступкахъ, во всей этой жизни такъ нескладно сложившейся кругомъ нея.
Давно подготовлявшійся разрывъ происходитъ почти внезапно. Елена проситъ князя дать ей пятнадцать тысячъ для пособія польскимъ эмигрантамъ; князь рѣшительно отказываетъ ей въ томъ. У нея остается послѣдній рискованный рессурсъ: