"-- Хоть тебѣ и тяжело оказать помощь Полякамъ, что я отчасти понимаю, начала она,-- но ты долженъ пересилитъ себя, и сдѣлать это для меня, изъ любви своей ко мнѣ, и я въ этомъ случаѣ прямо ставлю испытаніе твоему чувству ко мнѣ: признаешь ты въ немъ силу и вліяніе надъ собой,-- я буду вѣрить ему; нѣтъ -- такъ ты и не говори мнѣ больше о немъ.
"-- Даже изъ любви къ тебѣ не могу этого сдѣлать! отвѣчалъ князь.
"-- Даже! ну смотри, не раскаивайся послѣ!... произнесла Елена."
На этотъ разъ ни одной искры человѣческаго чувства не прорвалось въ Еленѣ.
Мы не будемъ разказывать содержаніе послѣднихъ главъ романа; оно безъ сомнѣнія извѣстно читателямъ. Да для нашей задачи оно уже и исчерпано: путаница отношеній, водоворотъ нанесенныхъ съ вѣтру идей, доктринерство и безпринципность, составляющія физіологическій недугъ современнаго общества, выразились въ романѣ настолько что дальнѣйшая судьба дѣйствующихъ лицъ его не имѣетъ для нашей темы непосредственнаго значенія. Обратимъ вниманіе только на то что героиня романа, какъ бы въ насмѣшку надъ своимъ прошлымъ, надъ нравственною личностью своею, надъ всѣмъ кругомъ своихъ идей и убѣжденій, выходитъ замужъ за богатаго балбеса, самаго шутовскаго представителя той чуждой нравственныхъ и политическихъ интересовъ жизни къ которой Елена постоянно выражала полное презрѣніе и отвращеніе. Черта не лишенная знаменательности, потому что до извѣстной степени указываетъ отрицательную точку зрѣнія автора-сатирика на самое полное олицетвореніе такъ-называемыхъ "новыхъ" стремленій.
Мы задались въ этой статьѣ не литературнымъ разборомъ послѣднихъ произведеній г. Писемскаго, талантъ котораго не нуждается въ новой оцѣнкѣ, а наблюденіями надъ нашею современною общественностью, для которыхъ эти произведенія представляютъ весьма обильный матеріалъ. Наблюденія эти не привели насъ къ какому-нибудь утѣшительному заключенію. Романъ отразившій въ себѣ внутреннюю жизнь современнаго общества, со всею суммою его нравственныхъ и соціальныхъ интересовъ, представилъ это общество въ состояніи продолжающагося броженія, не обѣщающаго въ близкомъ будущемъ спасительнаго исхода.
Но мы видѣли покамѣстъ только одну сторону картины. Въ романѣ Въ водоворотъ, несмотря на отрицательное, сатирическое отношеніе автора къ героямъ разказа, на этихъ герояхъ все-таки лежитъ ореолъ извѣстной честности побужденій и порядочности личныхъ характеровъ. Это все-таки лучшіе представители той безразличной массы которая послѣ движенія шестидесятыхъ годовъ оказалась подъ пассивнымъ воздѣйствіемъ нигилистической доктрины. При антипатичныхъ сторонахъ въ характерѣ Елены, при безалаберности и нѣкоторомъ шутовствѣ князя Григорова, въ этихъ лицахъ все-таки присутствуетъ извѣстная нравственная щепетильность, заставляющая ихъ по крайней мѣрѣ предпочитать вопросы нравственнаго порядка чисто матеріальнымъ интересамъ. Но позади этихъ нигилистическихъ идеологовъ стоитъ большая общественная масса, уже окончательно чуждая всякихъ нравственныхъ задачъ, и въ которой внесенная движеніемъ шестидесятыхъ годовъ безпринципность выразилась въ совершенно иной формѣ, въ иныхъ примѣненіяхъ. Насколько извѣстное человѣческое дѣйствіе можетъ быть умнѣе, но не либеральнѣе настолько другое можетъ быть честнѣе, но не либеральнѣе. Если разъ либеральная идея поставлена какъ нѣчто абсолютное, не обязанное сообразоваться съ другими сторонами человѣческаго духа и морали -- рядъ практическихъ примѣненій вытекающихъ изъ такой постановки уже ничѣмъ не можетъ быть ограниченъ. Извѣстные нравственные принципы, даже вся сумма человѣческой морали, суть результатъ исторической жизни, историческихъ преданій; разъ отрицая эти преданія," эту исторически-сложившуюся жизнь, мы неизбѣжно приходимъ къ тому опасному смѣшенію понятій при которомъ провести твердую черту между моралью и предразсудкомъ становится очень затруднительно. Безпринципность имѣетъ то роковое свойство что она прежде всего и легче всего направляется къ устраненію нравственныхъ стѣсненій, при которыхъ человѣку неудобно проявлять свои низшіе инстинкты и вожделѣнія.
Что исподніе слои современнаго общества заражены въ опасной степени недугомъ безпринципности, почувствовалъ не одинъ г. Писемскій. Художественная литература, наиболѣе чуткая по всѣмъ общественнымъ явленіямъ и постоянно преслѣдующая свою цѣль: путемъ наблюденій и воспроизведенія содѣйствовать самосознанію общества -- въ послѣдніе годы дѣятельно разрабатываетъ этотъ соціально-нравственный мотивъ. Во всякомъ талантливомъ и содержательномъ беллетристическомъ произведеніи послѣдняго времени мы непремѣнно найдемъ это исполненное грусти и опасеній указаніе на отсутствіе въ жизни современнаго общества нравственныхъ идеаловъ, на пониженіе интеллектуальнаго уровня, на печальное преобладаніе матеріальныхъ, интересовъ. Послѣднія комедіи г. Писемскаго: Подкопы и Ваалъ представляютъ только новыя черты въ грустной картинѣ современнаго общественнаго паденія.
Въ комедіи Подкопы выведена на сцену та многочисленная петербургская среда существованіе которой тѣсно связано съ административными порядками и закулисными канцелярскими интригами. Это цѣлый замкнувшійся міръ, въ своей обособленности не чуждый самаго рѣшительнаго давленія на всѣ стороны нашего современнаго быта. Казалось бы что общаго между своеобразною, какъ бы специфическою жизнью этого міра и безпорядочными броженіями вошедшими въ нашу общественность изъ движенія шестидесятыхъ годовъ? А между тѣмъ, внимательный читатель очень осязательно чувствуетъ что та особаго рода безпринципность которая руководитъ дѣйствующими лицами комедіи тѣсно связана съ общею безпринципностью нашего времени, что она до извѣстной степени есть такой же результатъ явленій впервые отмѣченыхъ въ романѣ Взбаломученное море въ какой результатомъ этихъ явленій представляется фальшь и путаница отношеній изображенная въ Водоворотѣ. Отсутствіе нравственной узды, быстро усвоенная привычка относиться чрезвычайно легко къ нравственнымъ началамъ, которыхъ наше несовершеннолѣтнее сознаніе не умѣетъ отличать отъ предразсудковъ и въ особенности общее, почти инстинктивное сознаніе понизившагося уровня, общая увѣренность что въ наше время люди и принципы такъ шатки что церемониться съ ними нечего,-- вотъ незримая, но чувствуемая черта приводящая внутреннее содержаніе Подкоповъ въ связь съ общими явленіями времени. Въ воздухѣ носится чувство распущенности какое испытываетъ человѣкъ попавшій въ двусмысленное общество: все кругомъ какъ будто стоитъ ниже того уровня къ которому мы привыкли, поэтому нечѣмъ стѣсняться, нечего церемониться... Одна какъ бы посторонняя, но весьма знаменательная черта очень ясно обрисовываетъ измѣнившееся отношеніе стяжательныхъ и матеріальныхъ инстинктовъ въ обществѣ къ тому что въ этомъ самомъ обществѣ должно бы представлять высшіе нравственные интересы: въ Подкопахъ канцелярская интрига пользуется, какъ орудіемъ, журналистикой. Чиновникъ-фельетонистъ Шуберскій, типъ весьма не чуждый петербургской жизни, принимаетъ самое дѣятельное и неблаговидное участіе въ интригѣ составляющей содержаніе піесы. Присутствіе въ комедіи этого лица вовсе не случайное: оно отчасти объясняетъ ту наглость съ которою канцелярская интрига развивается почти на глазахъ у общества. Въ самомъ дѣлѣ: если печать, на половину свободная печать, эта представительница общественнаго мнѣнія и общественной совѣсти, запутана вмѣстѣ съ нами въ нашихъ эгоистическихъ дѣлишкахъ, можетъ ли страхъ общественнаго суда служить въ нашей дѣятельности задерживающимъ рефлексомъ? Неуваженіе къ печати, равняющееся не" уваженію къ живымъ общественнымъ силамъ, есть конечно одинъ изъ самыхъ дурныхъ показателей нашего времени... Припомнимъ что въ Ревизорѣ Гоголя уѣздные взяточники и самоуправцы исполнены къ щелкоперамъ самой искренней ненависти, но эта ненависть происходитъ изъ сознанія своей неправды предъ лицомъ людей которыхъ общественное положеніе не высоко, но которые стоятъ въ сторонѣ отъ нашихъ грязныхъ дѣдъ, и свою скромную долю не промѣняютъ на почетъ и благосостояніе чиновнаго лихоимца. Пусть читатель уяснитъ себѣ что для господъ Андатевскихъ, Мямлиныхъ, Янтарныхъ (дѣйствующія лица въ комедіи Подкопы), Шуберскій есть ближайшій и можетъ-быть единственно извѣстный представитель литературы и журналистики, что по его умственному и нравственному уровню они заключаютъ о принципахъ господствующихъ въ интеллигентныхъ кругахъ; какую же мѣрку вещей должны усвоить себѣ эти люди, съ какой стороны должно придти къ нимъ чуянье идеаловъ добра, правды, человѣчности?
Въ комедіи Ваалъ авторъ даетъ намъ созвать то же господство безприципности въ другой части современнаго общества, въ мірѣ коммерсантовъ и такъ-называемыхъ "новыхъ" дѣятелей, земцевъ, адвокатовъ и пр. Одно изъ лицъ этой комедіи, вольнопрактикующій адвокатъ Куницынъ, какъ бы съ намѣреніемъ выведенъ авторомъ въ роли показателя современной общественной совѣсти. Это человѣкъ рѣшительно не сознающій хорошо или дурно, честно или безчестно поступаетъ онъ во всякомъ данномъ случаѣ. Онъ самымъ наивнымъ образомъ разказываетъ какія гадости намѣренъ сдѣлать, и когда пріятель укоряетъ его зачѣмъ онъ взводитъ на себя всякія мерзости которыхъ даже и сдѣлать не способенъ, Куницынъ съ удивленіемъ возражаетъ ему: "Отчего не способенъ?... Непремѣнно сдѣлаю. Нынче, братъ, только тѣмъ людямъ и житье которые любятъ лазить въ чужіе карманы, а не пускать никого въ свой... Тутъ, смотришь, мошенникъ, тамъ плутъ, въ третьемъ мѣстѣ каналья, а живя посреди розъ, невольно примешь ихъ ароматъ." Эти слова не произвольно вложены авторомъ въ его уста: когда общество не видитъ впереди себя, надъ собою, никакого руководящаго начала, никакихъ идеаловъ, оно начинаетъ соразмѣряться съ своимъ собственнымъ среднимъ уровнемъ, стремится дѣлать то что дѣлаютъ другіе, искать руководства въ общепринятомъ. Мѣрка вещей укорачивается, и съ нею укорачивается уровень личности; является обиходная мораль, заимствуемая изъ ежедневной практики, въ силу того что "живя среди розъ, поневолѣ примешь ихъ ароматъ". Этотъ самый Куницынъ является къ нѣкоему капиталисту Бургмейеру выдать тайну женщины съ которой тотъ живетъ, и когда Бургмейеръ обѣщаеть поблагодарить его за это нѣкоторою суммою денегъ, Куницынъ радостно восклицаетъ: "Хорошо-съ, не дурно это!" -- Но тутъ же имъ овладѣваетъ сомнѣніе: "Только, знаете, не будетъ ли это похоже на то что какъ будто бы я продалъ вамъ эту госпожу вашу?" Бургмейеръ вскользь возражаетъ ему: "Гдѣ жъ вы ее продали? Вы, какъ сами это хорошо назвали, по чувству справедливости поступили такъ." -- "Конечно-съ... конечно!-- Восклицаетъ обрадованный такимъ объясненіемъ Куницынъ:-- говоря откровенно, я идучи къ вамъ смутно подумывалъ что не слѣдуетъ ли г. Бургмейеру заплатить мнѣ тысченку, другую, потому что, какъ тамъ ни придумывай, а я спасаю ему 600 тысячъ. Всякій человѣкъ, я скажу, такая мерзость и скверность!" Получивъ эти тысченку-другую, онъ изъ мгновеннаго великодушнаго побужденія употребляетъ ихъ чтобы сласти своего пріятеля Мировича, который живетъ съ женою Бургмейера и котораго Бургмейеръ собирается засадить въ тюрьму по векселю. Какое изо всего этого выходитъ нравственное безобразіе, Куницынъ рѣшительно не сознаетъ, такъ что Мировичъ принужденъ объяснить ему: "Послушай, Куницынъ, у тебя дѣйствительно, видно, нѣтъ въ головѣ никакого различія между честнымъ и безчестнымъ. Какъ тебѣ самому-то не совѣстно было принять эти деньги отъ Бургмейера, потому что ты этимъ теперь явно показалъ что продалъ ему любившую тебя женщину, а ты еще платишь этими деньгами за меня, любовника жены Бургмейера. Понимаешь-ли ты какое тутъ сплетеніе всевозможныхъ гадостей и мерзостей?" -- "Понимаю я! Извини братъ! говоритъ на это почти сквозь слезы Куницынъ.-- Что дѣлать, братецъ, очень ужъ я нанюхался розъ-то россійскихъ. Тамъ-сямъ, нюхнешь мошенниковъ-то, смотришь и самъ сбрендилъ!"