Какъ будто въ буряхъ есть покой!
Въ подобномъ состояніи духа она начинала враждовать даже съ книгами, съ тѣми самими книгами изъ которыхъ она почерпнула свое міровозрѣніе. "Читать, напримѣръ, она совсѣмъ перестала -- разказываетъ о ней въ одномъ мѣстѣ авторъ -- потому что читать какія-нибудь, очень можетъ-быть умныя вещи, но ничего не говорящія ея сердцу, она не хотѣла, а такого что бы прямо затрогивало ее не было подъ руками; кромѣ того, она думала: зачѣмъ читать? съ какою цѣлію? Чтобы только еще больше раздражать и волновать себя?.... Въ жизни Елена милліонной доли не видѣла осуществленія тому что говорили и что проповѣдывали ея любимыя книги...." А между тѣмъ, эта проповѣдь глубоко запала въ ея молодое, но рано озлобившееся сердце. "Я, еще бывши маленькимъ ребенкомъ, говоритъ она о себѣ,--
Чувствовала что этотъ порядокъ вещей который шелъ около меня невозможенъ, возмутителенъ! Всюду -- ложь, обманъ, господство какихъ-то почти дикихъ преданій!... Торжество всюду глупости, бездарности! Школа все это во мнѣ еще больше поддержала; тутъ я узнала, между прочимъ, разныя соціалистическія надежды и чаянія, и конечно всею душой устремилась къ нимъ какъ къ единственному просвѣту; но когда вышла изъ школы, я въ жизни намека даже не стала замѣчать къ осуществленію чего-нибудь подобнаго; старый порядокъ, я видѣла, стоитъ очень прочно и очень твердо, а бойцы бравшіеся разбивать его были такіе слабые, малочисленные, такъ что я начинала приходить въ отчаяніе. Это постоянное пребываніе въ очень неясномъ, но все-таки чего-то ожидающемъ состояніи мнѣ сдѣлалось наконецъ невыносимо: я почти готова была думать что разныя хорошія мысли и идеи -- сами по себѣ, а жизнь человѣческая -- сама по себѣ, въ которой только пошлость и гадость могутъ реализоваться, но встрѣча съ вами -- вотъ видите, какъ я откровенна -- согнала этотъ туманъ съ моихъ желаній и стремленій! Я воочію увидала мой идеалъ, къ которому должна была идти -- словомъ, я поняла что я -- Полька, и что прежде чѣмъ хлопотать мнѣ объ устройствѣ всего человѣчества, я должна отдать себя на службу моей несчастной родинѣ."
Когда Еленѣ отказали отъ мѣста начальницы школы, мстительное и озлобленное чувство ея выразилось съ такою необузданностью что князь усомнился даже не помѣшалась ли она. Онъ долженъ былъ выслушать отъ нея такія рѣчи:
"Если я умру теперь, что весьма возможно, то знайте что я унесла съ собою одно неудовлетворенное чувство, про которое еще Кочубей у Пушкина сказалъ: "есть третій кладъ -- святая месть, ее готовлюсь къ Богу снесть!" Меня вотъ въ этомъ письмѣ укоряютъ во вредномъ направленіи; но каково бы ни было мое направленіе, худо ли, хорошо ли оно, я говорила о немъ всегда только съ людьми которые и безъ меня такъ же думали какъ я думаю; значитъ, я не пропагандировала моихъ убѣжденій!... Напротивъ того, въ этой дурацкой школѣ глупыхъ дѣвчонокъ заставляла всегда твердѣйшимъ образомъ учить катихизисъ и разныя священныя исторіи, внушала имъ страхъ и уваженіе ко всевозможнымъ начальническимъ физіономіямъ; но меня все-таки выгнали, вышвырнули изъ службы, а потому теперь ужь извините: никакого другаго чувства у меня не будетъ къ моей родинѣ, кромѣ ненависти. Впрочемъ, я и по рожденію больше Полька чѣмъ Русская, и за все что теперь будетъ клониться къ погибели и злу вашей дорогой Россіи я буду хвататься какъ за драгоцѣнность, какъ за ароматъ какой-нибудь!"
Мы нѣсколько опередили ходъ романа, показавъ въ Еленѣ такія окончательныя черты которыя вполнѣ опредѣляютъ ея характеръ и выразились въ ней лишь послѣ цѣлаго ряда перипетій сопровождавшихъ ея сближеніе съ княземъ. Еслибъ она имѣла случай заявить эти черты въ самомъ началѣ своихъ отношеній къ князю, по всей вѣроятности этого сближенія вовсе не послѣдовало бы: до такой степени рѣзкости въ ея натурѣ и въ ея образѣ мыслей были враждебны всей природѣ князя. Встрѣтивъ въ первый разъ Елену, когда она, по совѣту одного изъ своихъ знакомыхъ, пришла къ нему просить какого-нибудь мѣста, князь увидѣлъ въ ней просто энергическую и умную дѣвушку съ новыми, сочувственными ему понятіями, желающую трудиться и быть независимою. Встрѣтить такую дѣвушку для князя, привыкшаго въ своемъ кругу находить въ женщинахъ укоренившіяся привязанности къ старому складу жизни и понятій, было пріятною неожиданностью. Онъ заинтересовался Еленой, познакомилъ ее съ своею женой и самъ сталъ посѣщать ее въ домѣ ея матери. Ближайшее знакомство съ нею, умныя и рѣзкія рѣчи ея, оттѣненныя тою нигилистическою пикантностью которая должна была особенно нравиться несовсѣмъ умному князю, скоро сдѣлали то что отношенія его къ Еленѣ перешли въ страстное увлеченіе. Старуха Жиглинская была въ восторгѣ отъ частыхъ посѣщеній князя, въ которомъ она цѣнила очень богатаго человѣка. Елену до глубины души возмущали прозрачные намеки матери на возможность попользоваться матеріальными щедротами влюбленнаго князя.... По этому предмету между ними часто происходили сцены, заставляющія читателя отчасти примириться съ несимпатичнымъ вообще характеромъ Елены. Исторія любви подвигалась однако медленно, вслѣдствіе сдержанности князя, который, какъ мы уже видѣли, исповѣдовалъ нигилистическую доктрину только умомъ, въ душѣ же сохранялъ много идеалистическаго. Особенный случай, разказанный авторомъ не безъ примѣси нѣкоторой, не совсѣмъ идущей къ дѣлу, циничности, бросилъ наконецъ Елену въ объятія князя, и она сдѣлалась его любовницей.
Почти съ самой этой минуты, въ существованіи князя начинается та роковая борьба усвоенныхъ внѣшнимъ образомъ идей съ неодолимою силой внутреннихъ потребностей натуры которая въ концѣ концовъ приводитъ его къ трагическому исходу. Создавъ, своими отношеніями къ Еленѣ, ненормальное положеніе, въ которомъ внезапно очутились и онъ, и Елена, и жена его, онъ ежеминутно чувствуетъ на себѣ непосильную тяжесіъ этого положенія, и хотя по образу мыслей своихъ (впрочемъ, можно ли говорить серіозно объ его образѣ мыслей?) старается не видѣть въ отношеніяхъ всѣхъ трехъ лицъ ничего неестественнаго и незаконнаго, но ненормальность этихъ отношеній сказывается на всякомъ шагу и создаетъ ежеминутныя затрудненія. Противорѣче усвоенныхъ идей съ естественными движеніями сердца и съ условіями жизни образуетъ въ существованіи всѣхъ трехъ заинтересованныхъ лицъ водоворотъ, къ которомъ они безпомощно кружатся, теряя всякую путеводную нить и переходя отъ одного неразчитаннаго шага къ другому, отъ противорѣчія къ противорѣчію, отъ неестественнаго поступка къ еще болѣе неестественному. Князь доходитъ до того что самъ перестаетъ понимать свое положеніе и обращается за разъясненіями даже къ лицамъ къ уму и нравственности которыхъ не имѣетъ никакого довѣрія. Онъ дѣлаетъ повѣреннымъ своей тайны нѣкоего петербургскаго барона Мингера, котораго самъ же почти призираетъ, и между ними происходитъ слѣдующій разговоръ, который не лишнимъ будетъ привести здѣсь:
"-- У меня тутъ въ нѣкоторомъ родѣ романъ затѣялся! началъ онъ (князь) какъ-то не вдругъ и постукивая нервно ногою.
"-- Романъ? съ кѣмъ же это? спросилъ баронъ.
"-- Съ дѣвушкой одной и очень хорошей.... отвѣчалъ князь, окончательно краснѣя въ лицѣ.