(ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ).
Потеря критическаго сознанія есть одинъ изъ признаковъ умственнаго и нравственнаго разстройства, характеризующаго переживаемую нами эпоху. Критика не безъ основанія считается въ числѣ самыхъ важныхъ показателей духовнаго уровня на которомъ общество стоитъ въ данную минуту. Раскрывая связь между литературой и дѣйствительною жизнью, повѣряя ихъ одну посредствомъ другой, она опредѣляетъ въ одно и то же время отношеніе общества и къ его практической дѣйствительности, и къ идеаламъ присутствующимъ или отсутствующимъ въ поэтической литературѣ. Послѣдняя сама по себѣ еще не можетъ служить указателемъ уровня на которомъ въ данное время стоитъ образованная масса. Поэтическій талантъ можетъ иногда подняться такъ высоко что общество уже не въ силахъ слѣдить за его полетомъ; только критика, будучи выразителемъ общественнаго самосознанія, въ состояніи объяснить насколько этотъ полетъ отвѣчаетъ духовнымъ силамъ общества. Мы видимъ что при очень невысокомъ уровнѣ русскаго общества Пушкинъ могъ создать свои лучшія произведенія, и что въ наше время, при безучастіи большинства читающей массы къ созданіямъ художественнаго творчества, графъ Л. Н. Толстой могъ написать Войну и Миръ. Но незрѣлость и несостоятельность обнаруженная критикой при появленіи какъ лучшихъ произведеній Пушкина, такъ и хроники графа Льва Толстаго должны служить вѣрнымъ и точнымъ показателемъ того что и въ тридцатыхъ, и въ шестидесятыхъ годахъ общество наше стояло гораздо ниже своихъ поэтовъ, и что крупны я литературныя явленія были случайнымъ даромъ необыкновеннаго таланта, а не то что естественнымъ продуктомъ высокой культуры самого общества.
Повѣрка, которую такимъ образомъ производитъ критика и надъ литературой, и надъ самимъ обществомъ съ окружающею его дѣйствительностью, чрезвычайно важна. Критика никогда не бываетъ "случайнымъ даромъ Небесъ", какъ выражались въ старые годы о поэзіи, но исходитъ изъ наличности нравственныхъ началъ распространенныхъ въ данное время въ обществѣ: Когда эти начала глубже и обильнѣе, когда управляемое ими общественное самосознаніе серіознѣе и устойчивѣе, тогда критика отправляется отъ твердыхъ принциповъ, ясно понимаемыхъ и смѣло заявляемыхъ. Ей въ такомъ случаѣ нѣтъ никакой надобности маскировать свою точку отправленія, лгать и вилять, прикрывая скользящими или двусмысленными фразами свой настоящій источникъ, дотого мутный что показать его общественному глазу ни у кого не хватаетъ смѣлости. Напротивъ того, когда нравственныя начала присутствуютъ въ обществѣ лишь въ видѣ весьма слабаго раствора, когда руководствующіе имъ принципы отличаются бѣгучестью и растяжимостью, когда образованное и полуобразованное большинство даже совсѣмъ лишено принциповъ, и потому только не сознаетъ своей зловѣщей безпринципности что по недоразумѣнію принимаетъ рутинную и пошлую фразу за принципъ,-- въ такія мрачныя эпохи критика представляетъ явленіе въ высшей степени хилое и жалкое. Она ne чувствуетъ подъ собою почвы настолько твердой чтобы смѣло пригласить общество идти за нею; она принуждена постоянно мистифировать свою публику, отыгрываясь шуточками и намеками отъ всякаго приглашенія объяснить что такое у нея подъ ногами. Каждый разъ какъ чей-нибудь посторонній голосъ даетъ обществу это указаніе, она кричитъ что ее не такъ поняли, что она хотѣла сказать совсѣмъ другое, что на нее поданъ доносъ, что внѣшнія стѣсненія препятствуютъ ей высказаться яснѣе (внутреннихъ стѣсненій, конечно, эта критика не понимаетъ, и они ее не безпокоятъ). Подобные крики имѣютъ свою утѣшительную сторону: они показываютъ что общество отчасти еще охраняетъ въ себѣ ту нравственную стыдливость которую утратила журналистика, и что послѣдняя считаетъ рискованнымъ высказать прямо и твердо то что ежедневно высказываетъ намеками и недомолвками.
Въ одной изъ послѣднихъ книжекъ Вѣстника Европы явилась статья подъ заглавіемъ Возвратная Горячка, представляющая одно изъ проявленій того несдержаннаго неудовольствія какое возбуждаютъ въ извѣстномъ литературномъ лагерѣ наши критическіе опыты. Полемизировать съ авторомъ этой статьи мы конечно не будемъ, но позволимъ себѣ отвлечь на минуту вниманіе читателя указаніемъ на одно весьма характеристическое обстоятельство. Авторъ упомянутой статьи называетъ нашу критику "безпринципною". Если это сказано не въ шутку, то это очень смѣшно. Мы, много разъ ясно и категорически заявлявшіе свои принципы, остаемся "безпринципными", а Вѣстника Европы, не высказавшійся почти ни объ одномъ современномъ литературномъ явленіи, оказывается состоящимъ "при принципахъ". Что же однако препятствуетъ ему заявить эти принципы? Неужели опять "внѣшнія условія печати"? Престранныя же въ такомъ случаѣ эти внѣшнія условія если они допускаютъ петербургскую журналистику изливать на литературу всевозможную брань, и не позволяютъ ей заявить во имя чего поднята и стоитъ столбомъ вся эта нескончаемая ругань. Казалось бы, обмѣнъ мнѣній долженъ быть скорѣе терпимъ чѣмъ обмѣнъ полемическихъ украшеній въ извѣстномъ вкусѣ. Другой вопросъ: есть ли у Вѣ;стника Европы критическія мнѣнія, и если есть, то не требуютъ ли они нѣкотораго прикрытія въ виду сохраняемыхъ нашимъ обществомъ остатковъ стыдливости?
Мы стараемся припомнить все что было высказано Вѣстникомъ Европы о русской литературѣ, съ цѣлью составить себѣ хотя малое понятіе о его критическихъ "принципахъ"; но всѣ наши усилія оказываются тщетными. Нѣсколько разъ "тому журналу случалось какъ будто высказаться, но каждый разъ вслѣдъ за тѣмъ раздавались въ немъ крики: мы этого не говорили, насъ не поняли, на насъ подали доносъ! журналъ этотъ сталъ извѣстенъ публикѣ съ тѣхъ поръ какъ въ немъ былъ напечатанъ Обрывъ г. Гончарова; при отсутствіи въ журналѣ критическаго отдѣла, появленіе этого произведенія многими было принято за косвенное выраженіе литературныхъ мнѣній редакціи. Но едва только кончился романъ г. Гончарова какъ въ журналѣ явилась статья г. Утина, объяснившая что какъ этотъ романъ, такъ и вообще всѣ произведенія гг. Тургенева, Гончарова и другихъ уже отжили свой вѣкъ, и что настоящая, заправская беллетристика, достойная вниманія современныхъ читателей, заключается въ произведеніяхъ Рѣшетникова и пр. Это была, сколько мы припоминаемъ, первая жалоба петербургскаго журнала на то что "его не поняли". Съ тѣхъ поръ мы такъ и полагали что, по мнѣнію упомянутаго журнала, Рѣшетниковъ и гг. Успенскіе выше гг. Тургенева и Гончарова; но каково же было наше удивленіе когда изъ статьи Возвратная Горячка мы узнали что Вѣстникъ Европы всегда считалъ произведенія Рѣшетникова лишь "матеріаломъ", а очерки г. Глѣба Успенскаго лишь "фотографическими копіями дѣйствительности, но никакъ не больше". Значитъ, опять не поняли! Припоминается намъ затѣмъ что г. Пылинъ въ своихъ Характеристикахъ заявилъ что съ его точки зрѣнія вся заслуга Пушкина заключается въ его эпиграммахъ; но какъ только мы указали публикѣ эту интересную новую точку зрѣнія, г. Пыпивъ въ пространной Замѣткѣ принялся доказывать.... что именно, мы не въ состояніи опредѣлить, но нѣчто въ родѣ того что хотя молъ онъ и смотрѣлъ на Пушкина съ своей особенной точки зрѣнія, но что это такая точка зрѣнія съ которой смотрѣть не слѣдуетъ, и что въ сущности онъ благоговѣетъ предъ художественнымъ геніемъ Пушкина и т. д. Опять, слѣдовательно, "насъ не поняли"! Такимъ образомъ каждый разъ какъ Вѣстнику Европы удастся заявить свои критическіе "привлилы", въ результатѣ оказывается что онъ вовсе не хотѣлъ заявлять ихъ, что его "не поняли". Что же это однако за таинственные принципы, которыхъ онъ не можетъ высказать два раза кряду, и которыхъ вѣчно "не понимаютъ"? Признаемся, мы предпочитаемъ оставаться при такой безпринципности которая дозволяетъ ясно видѣть чего мы хотимъ и чего опасаемся, что мы любимъ, и что презираемъ, нежели исповѣдывать какіе-то неуловимые "принципы", состоящіе въ отрицаніи на одной страницѣ того что сказано на другой.
Игра въ прятки, на которую мы указали, простирается до того что петербургская журналистика сомнѣвается въ своемъ собственномъ существованіи, по крайней мѣрѣ отрицаетъ себя какъ собирательную единицу. Въ той же самой статьѣ Возвратная Горячка, намъ дѣлается упрекъ зачѣмъ мы употребляемъ выраженіе: "петербургская журналистика", тогда какъ между петербургскими изданіями есть такія, литературные взгляды которыхъ во многомъ сходятся съ нашими. Критикъ Вѣстника Европы дѣлаетъ видъ будто наше условное выраженіе должно ставить каждаго въ тупикъ, что говоря о петербургской журналистикѣ, мы должны каждый разъ пояснять что разумѣемъ подъ нею ея преобладающее большинство, а не все то что пишется или печатается въ Петербургѣ. Авторъ упомянутой статьи находитъ что каждый журналъ и каждая газета имѣютъ свои взгляды, и что поэтому говорить о петербургской журналистикѣ въ собирательномъ смыслѣ невозможно. Мы готовы пойти далѣе и указать что напримѣръ рецензенты Отечественныхъ Записокъ и С.-Петербургскихъ Вѣдомостей даже нерѣдко бранятся между собою, причемъ прибѣгаютъ къ такимъ полемическимъ приправамъ какъ "клопъ" и т. п. И при всемъ томъ, основанія отъ какихъ исходитъ литературная критика обоихъ изданій, а также и многихъ другихъ выходящихъ въ Петербургѣ -- одни и тѣ же, и эти основанія даютъ большинству петербургской журналистики довольно опредѣленную общую окраску, извѣстную солидарность, которую сама журналистика считаетъ силой. Правда, эта сила признается только безсильными, но въ нашемъ обществѣ послѣдніе всегда составляли и составляютъ большинство.
Говоря объ извѣстной солидарности которой нельзя не признать въ большинствѣ петербургскихъ журналовъ, мы вовсе не хотимъ сказать чтобъ эта солидарность вытекала изъ какого-нибудь общепризнаннаго руководящаго принципа. Напротивъ, никогда петербургская журналистика не была такъ бѣдна принципами какъ именно въ настоящее время. Все недоразумѣніе проистекаетъ изъ смѣшенія понятій представляемыхъ словами "принципъ" и "тенденція". Для мало образованной и мало привыкшей къ размышленію публики нѣтъ ничего легче какъ мѣшать эти понятія, между которыми на самомъ дѣлѣ лежитъ цѣлая бездна. Хилое состояніе нынѣшней критики зависитъ именно оттого что она неспособна остановиться ни на какомъ принципѣ, что рутинное направленіе болтовни въ ней постоянно одерживаетъ верхъ надъ принципомъ. Иногда это дѣлается, быть-можетъ, даже независимо отъ води автора, даже незамѣтно для него, до такой степени воздухъ которымъ мы дышимъ насыщенъ пошлою тенденціозностью. Смѣшеніе понятій ведетъ въ нашей литературѣ къ постояннымъ qui pro quo, и дѣло доходитъ до того что авторы перестаютъ понимать не только другъ друга, но часто и самихъ себя. Въ вышедшей не такъ давно книжкѣ г. Экса: На полпути, намъ лопалось на глаза письмо къ О. Ѳ. Миллеру по поводу его лекцій объ общественныхъ типахъ въ повѣстяхъ г. Тургенева. Письмо это начинается заявленіемъ что лекціи обратили на себя вниманіе автора по той точкѣ зрѣнія съ какой г. Миллеръ разсматриваетъ Тургенева, оставляя во сторонѣ ихъ художественную оцѣнку. Все письмо вообще соотвѣтствуетъ этому началу, такъ что личность и судьба Рудина объясняются въ немъ строгостью тогдашней цензуры, и г. Эксъ приходитъ къ заключенію что "не погибни Рудинъ въ 1848 году на парижскихъ баррикадахъ. онъ былъ бы теперь прекраснымъ сотрудникомъ въ нашихъ газетахъ для передовыхъ статей". И между тѣмъ, въ этомъ письмѣ говорится слѣдующее: "Поэтическія произведенія имѣютъ завидную привилегію вѣковѣчной свѣжести. Напримѣръ, сколько научныхъ теорій и системъ возникло и устарѣло со временъ Шекспира, а творенія Шекспира, этого царя поэтовъ, сохраняютъ и для насъ всю свою прелесть.... Но этотъ удѣлъ вѣковѣчности принадлежитъ однимъ только первостепеннымъ дѣятелямъ искусства.... Только могучій, первостепенный поэтъ непосредственнымъ инстинктомъ угадываетъ истинный смыслъ жизни, только онъ можетъ уловить въ своемъ произведеніи всю многосторонность жизни и создать образы вѣковѣчные какъ сама жизнь. Чѣмъ мельче талантъ, тѣмъ болѣе пропитываются злобою дня, и тѣмъ кратковѣчнѣе создаваемыя имъ произведенія..." Г. Эксъ, толкуя все это, очевидно не догадывается въ какомъ обидномъ противорѣчіи находится вышеприведенная тирада съ тенденціями петербургской журналистики и его собственной книжечки.... Любопытнымъ можетъ показаться также и другой примѣръ. Г. Орестъ Миллеръ, въ недавно изданныхъ имъ Публичныхъ лекціяхъ о русской литературѣ послѣ Гоголя, приводитъ въ самомъ началѣ курса слова Бѣлинскаго: "Многихъ увлекаетъ волшебное словцо направленіе, не понимаютъ что въ средѣ искусства никакое направленіе гроша не стоитъ безъ таланта" -- и затѣмъ излагаетъ исторію новѣйшей русской литературы именно съ такой точки зрѣнія которая предоставляетъ таланту развѣ самое второстепенное мѣсто. Какъ же не сказать что современная критика не только не понимаетъ литературы, но весьма часто не понимаетъ и самое себя?
Книга г. Ореста Миллера, { Публичныя лекціи Ореста Миллера. Русская литература послѣ Гоголя (за исключеніемъ драматической. Десять лекцій. С.-Петербургъ, 1874.} о которой мы только-что упомянули, представляетъ довольно любопытное явленіе. Когда авторъ ея, въ началѣ нынѣшняго года, объявилъ о своемъ курсѣ, многіе были удивлены выборомъ темы. Явилось сомнѣніе: насколько современная литература наша можетъ быть предметомъ систематическаго курса, насколько критическое пониманіе ея созрѣло для того чтобъ этотъ курсъ оказался свободнымъ отъ тенденцій и увлеченій, весьма понятныхъ въ журналистикѣ, но мало умѣстныхъ при научной разработкѣ темы? По по мѣрѣ того какъ публичныя лекціи г. Ореста Миллера близились къ концу, вопросы эти сами собою упадали. Стало очевидно что лекторъ, выступая предъ пестрою аудиторіей одного изъ петербургскихъ клубовъ, вовсе и не задавался научными цѣлями, и что новая русская литература, какъ самъ онъ объясняетъ, никогда не была предметомъ его спеціальныхъ изученій. Значитъ, какихъ-либо научныхъ отношеній къ явленіямъ новой и современной русской литературы искать въ этихъ публичныхъ чтеніяхъ не слѣдуетъ; правильнѣе будетъ разсматривать ихъ какъ рядъ литературныхъ статеекъ въ Дѣлѣ или Недѣлѣ (безъ каламбура) прочитанныхъ предварительно въ одномъ изъ клубовъ, изъ любезности къ петербургской публикѣ, и кажется съ благотворительною цѣлью.
Напечатавъ сначала свои лекціи въ газетѣ Недѣля. г. Орестъ Миллеръ выпустилъ ихъ нынче въ свѣтъ отдѣльною книжкой и снабдилъ предисловіемъ, въ которомъ мы находимъ нѣкоторыя довольно замѣчательныя откровенности. Такъ напримѣръ онъ признается что лекціи его выходятъ отдѣльнымъ изданіемъ "вслѣдствіе того благопріятнаго обстоятельства что имъ удалось быть хорошо стенографированными". Насколько такое обстоятельство можетъ считаться благопріятнымъ лично для г. Миллера, лучше всего можетъ судить онъ самъ; но во всякомъ случаѣ нельзя не сказать что появленіе лежащей предъ нами книги, судя по собственному признанію автора, весьма бѣдно мотивами. Бѣдность эта получаетъ особое значеніе вслѣдствіе другой откровенности въ томъ же предисловіи. Извиняясь за недостатки своихъ лекцій, авторъ объясняетъ ихъ такимъ образомъ: "Дѣло.въ томъ что къ систематическому чтенію произведеній нашей новѣйшей литературы я обратился весьма недавно, послѣ того какъ мнѣ пришлось, уступая потребности (?) слушателей, прочесть публичные курсы нашей литературы XVIII и первой половины XIX вѣка и такимъ образомъ незамѣтно подойти къ литературѣ нашего времени. Приступая къ тѣмъ курсамъ, я предупреждалъ что при моихъ долголѣтнихъ спеціальныхъ занятіяхъ народною словесностью, я не могъ не отстать отъ новаго періода нашей литературы, а потому и просилъ снисхожденія къ курсу, который, можно сказать, слагался предъ самими слушателями изъ только-что осиленнаго матеріала. Но и приступая къ настоящему курсу, я былъ болѣе или менѣе въ такомъ же положеніи." Надо думать что здѣсь вкралась какая-нибудь ошибка, что г. Миллеръ хотѣлъ сказать что-нибудь другое. Насъ не очень удивило бы еслибъ ему пришлось теперь впервые приступить къ систематическому чтенію произведеній писателей выступившихъ во второй половинѣ XIX вѣка; но онъ сознается что и въ предыдущемъ курсѣ, посвященномъ исторіи русской литературы XVIII и первой половины XIX столѣтія, ему приходилось впервые "осиливать матеріалъ"... Значитъ ли это что г. Миллеръ до тѣхъ поръ не былъ знакомъ съ произведеніями Державина, Фонвизина, Жуковскаго, Пушкина? Такое предположеніе было бы ужь очень не сообразно; безъ сомнѣнія, ученый историкъ русской литературы хотѣлъ сказать что-нибудь совсѣмъ другое, но ему не удалось ясно выразить свою мысль. Конечно, онъ былъ знакомъ съ новою русскою литературой гораздо раньше чѣмъ у его слушателей явилась упомянутая имъ "потребность"; иначе ужь очень странно было бы возникновеніе этой потребности познакомиться съ предметомъ именно изъ устъ г. Миллера пребывавшаго до тѣхъ поръ въ состояніи невѣдѣнія.
Имѣя въ виду познакомить читателей съ этими публичными чтеніями, мы прежде всего хотѣли бы опредѣлить ту точку зрѣнія на которой стоитъ г. Орестъ Миллеръ, такъ какъ въ критикѣ точка отправленія представляетъ вопросъ первостепенной важности. Журналистика наша, въ прежнее и нынѣшнее время, представила обращики критики эстетической (философской), исторической и тенденціозной или публицистической: къ которой же изъ этихъ категорій относится критика г. Миллера? Отвѣчать на этотъ вопросъ не такъ легко какъ намъ казалось съ перваго раза. Повидимому, одновременно съ "осиливаніемъ матеріала", лекторъ осиливалъ также и все то что въ нашей журналистикѣ говорилось когда-либо объ этомъ матеріалѣ. Отъ каждаго направленія, повременно господствовавшаго въ нашей критикѣ, у него кое-что осталось, хотя собственная критика его отъ этого мало выиграла. Самому г. Миллеру, очевидно, кажется что онъ стоитъ на нравственной точкѣ зрѣнія; но насколько это вѣрно, мы увидимъ далѣе. Съ другой стороны, онъ вѣроятно не подозрѣваетъ что у него есть попытки эстетической критики, какъ это можно доказать нѣсколькими взятыми на удачу обращиками. Правда, эта эстетическая критика не весьма высокаго достоинства; но это уже другой вопросъ. Вотъ на выдержку два-три примѣра. Разбирая поэму г. Некрасова: Кому на Руси жить хорошо, г. Миллеръ замѣчаетъ что въ ней проявляется реализмъ доведенный до своихъ крайнихъ предѣловъ, и въ доказательство приводитъ слѣдующую картинку опившагося народа: