По поводу этихъ-то происшествій, Ройе-Колляръ произнесъ рѣчь, изъ которой мы приведемъ здѣсь наиболѣе характеристическіе отрывки,
"Каждый изъ васъ знаетъ, что, около шести мѣсяцевъ тому назадъ обнаружились нѣкоторые безпорядки, сначала въ колегіи Лудовііка Великаго, а потомъ въ нантской. Но вы не знаете, гг., что въ то зд время подобные безпорядки возникали, хотя безъ успѣха, въ колегіяхъ, удаленныхъ одна отъ другой и неимѣвшихъ между собою никакого сообщенія. И всѣ эти безпорядки пытались произвести, таи сказать, среди полнаго мира, при самомъ дѣятельномъ надзорѣ и самой строгой дисциплинѣ, и притомъ противъ начальниковъ опытныхъ и уважаемыхъ. Еще менѣе того знаете вы, гг., что въ нѣкоторыхъ изъ этихъ заведеній, какъ это несомѣнно доказано, безпорядки были возбуждены съ-извнѣ, безсмысленными прокламаціями. Эти несчастны] дѣти, которыхъ побуждали къ поступкамъ самаго преступнаго буйства (la plus criminelle violence), были не въ состояніи сказать, чего они требовали, на что они жаловались, чѣмъ были обижены,-- Много примѣровъ такихъ буйныхъ сценъ въ колегіяхъ, но нѣтъ примѣра дѣлу, подобному нынѣшнему (то-есть безпорядкамъ въ школѣ правовѣдѣнія) -- дѣлу, которое могло совершиться только при самой ненавистной испорченности (la plus odieuse corruption) молодыхъ людей и даже дѣтей. Это преступленіе совершенно новое; его нѣтъ въ исторіи партіи.-- Волненія въ колегіяхъ переходили даже за стѣны заведеній: студенты медицинскаго факультета простирали свою опозицію власти дотого, что впродолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ не являлись на лекціи." (!!!) Обращаясь снова къ безпорядкамъ въ школѣ правовѣдѣнія и указывая на обнаружившійся при этомъ дуй мятежа, Ройе-Колляръ продолжаетъ: "Не одна внутренняя дисциплны училища была въ опасности, по и весь общественный порядокъ. Могло ли начальство колебаться хотя минуту принять рѣшительныя мѣры! Нѣтъ, гг., нѣтъ; слабость была бы измѣною.-- Черезъ долгое вреш послѣ того, какъ порядокъ и тишина будутъ возстановлены, мы охотно признаемъ въ наказанныхъ нами проступкахъ честныя и великодушныя чувства; но теперь тому не время."
Какъ мало понималъ Гойе-Колляръ современное положеніе дѣлъ во Франціи и какъ скептически относился онъ къ интересамъ, волновавшимъ тогдашнее французское общество, лучше всего можно видѣть изъ слѣдующаго письма его, писаннаго наканунѣ министерства Виллеля.
"Немного приходится мнѣ сказать вамъ, любезный другъ; однакожъ я не отправлюсь въ деревню, не подавъ вамъ признака жизни. Есть вещи, которыя теперь стали очевиднѣе, чѣмъ были нѣсколько мѣсяцевъ назадъ. Такъ, напримѣръ, въ союзѣ министерства съ правой стороной обнаружился обманъ, и союзъ разорванъ. Эта маленькая революція будетъ имѣть свои послѣдствія, и они скоро дадутъ себя почувствовать, несмотря на всѣ усилія предотвратить ихъ. До сихъ поръ глубокая тайна, или, если хотите, глубокая нерѣшительность, покрываетъ все. Со всѣхъ сторонъ такъ устали, такъ обезсилѣли, что не покусятся ни на что. Я не знаю, что будетъ черезъ мѣсяцъ, черезъ недѣлю, черезъ день, и никто не знаетъ болѣе меня, потому, что нѣтъ науки о хаосѣ -- вотъ мое доктринёрское сужденіе. Публика во всемъ этомъ принимаетъ очень мало участія: ее гораздо болѣе занимаетъ Греція. Народъ не знаетъ имени Виллеля, но онъ знаетъ о жестокостяхъ турокъ, которыхъ онъ считаетъ ультра-греками. Опытные люди дѣлаютъ свои предположенія. Они предвидятъ переходъ отъ русскаго вліянія къ англійскому, перемѣну министерства въ этомъ смыслѣ, и, если случатся какія нибудь демонстраціи, то перемѣну во внутренней политикѣ.
"Прощайте, мой другъ; я буду радъ съ вами увидѣться и обниму васъ отъ всего сердца. Вы еще любите свѣтъ; а мнѣ кажется, что для меня, безъ васъ и еще очень немногихъ, онъ былъ бы безъ жизни. Я никогда еще не видѣлъ его такимъ печальнымъ и такимъ глупымъ. Цѣлые вѣка раздѣляютъ наше время отъ того, что было нѣсколько лѣтъ назадъ."
Не правда ли, странно и неловко встрѣтить такую близорукую болтовню въ письмѣ государственнаго человѣка, стоявшаго на высшихъ ступеняхъ правительственной іерархіи? Узкая доктрина, которой подчинилъ Ройе-Колляръ свои умъ и свою волю, не спасла его даже отъ внѣшнихъ противорѣчій. "Со всѣхъ сторонъ такъ устали, такъ обезсилѣли, что не покусятся ни на что" -- говоритъ Ройе-Колляръ. Прекрасно. Что можетъ быть утѣшительнѣе для человѣка, дорожащаго общественнымъ спокойствіемъ, какъ не увѣренность, что всѣ партіи, всѣ безпокойныя головы такъ утомились отъ долголѣтнихъ и ни къ чему неведущихъ хлопотъ, что сложили руки и отказались отъ всякихъ замысловъ? О чемъ въ такомъ случаѣ тревожиться? Вѣдь назначеніе правительства -- охранять порядокъ; если же общество такъ устало, что неспособно покуситься ни на какіе безпорядки, то, очевидно, правительству нечего дѣлать, или, по крайней мѣрѣ, не чемъ безпокоиться. Съ другой стороны: если въ обществѣ царствуетъ апатія, усталось, то что съ нимъ будетъ? Очень просто: ничего не будетъ, то-есть будетъ то же, что сегодня, вчера, третьяго дня. Но Ройе-Колларъ думаетъ иначе. "Я не знаю, что будетъ черезъ мѣсяцъ, черезъ недѣлю, черезъ день" -- говоритъ онъ -- и тѣмъ уничтожаетъ предъидущую фразу. Стало быть, еще не всѣ устали, не всѣ обезсилѣли; стало быть, есть еще безпокойныя головы, способныя покуситься на что нибудь, чего нельзя предвидѣть заранѣе. Но противъ этихъ людей что сдѣлаютъ полицейскіе проекты, съ которыми Ройе-Колляръ входилъ въ палату? Вмѣсто того, чтобъ прибѣгать къ принудительнымъ мѣрамъ, не лучше ли было разузнать хорошенько, чего хотятъ эти безпокойные умы, и нѣтъ ли законнаго основанія въ ихъ желаніяхъ? А узнать это Ройе-Колляру было вовсе нетрудно: стоило только внимательно осмотрѣться кругомъ. Нарушеніе конституціонной хартіи со стороны правительства и стремленіе возстановить эту хартію со стороны народа -- вотъ чѣмъ опредѣлялось политическое положеніе тогдашней Франціи. Что же было въ этомъ незаконнаго, неконституціоннаго?
Со вступленіемъ въ министерство Виллеля, ультрароялистская партія, къ которой принадлежалъ до сихъ поръ Ройе-Колляръ, достигла наконецъ цѣли своихъ желаній: власть, къ которой она такъ долго стремилась, перешла въ ея руки; преобладаніе, оспариваемое до сихъ поръ либеральной партіей, склонилось, наконецъ, на ея сторону; судьба государства, судьба монархіи была въ ея рукахъ. Но при всемъ томъ, положеніе ея не было еще вполнѣ упрочено. Министерство не пользовалось довѣріемъ короля, и еще недовѣрчивѣе относилось къ нему общественное мнѣніе. Тайныя общества, гнѣздившіяся во всѣхъ многолюдныхъ городахъ Франціи, стали дѣйствовать смѣлѣе, убѣдись во враждебномъ расположеніи умовъ къ правительству. Парламентская оппозиція, хотя малочисленная, видѣла на своихъ скамьяхъ самыхъ даровитыхъ и популярныхъ ораторовъ. Даже консервативная палата перовъ, чуждая всякихъ либеральныхъ стремленій, непріязненно смотрѣла на новое министерство: большинство ея состояло изъ друзей падшаго министра, герцога Ришльё, и готово било привязаться ко всякому поводу, чтобъ окомпрометировать его счастливаго соперника. Самъ Ришльё считалъ себя глубоко оскорбленнымъ и сгаралъ желаніемъ выместить свою обиду на новомъ министерствѣ, Но Виллель обращалъ на все это очень мало вниманія, и съ перваго же дня своего управленія сталъ дѣйствовать съ тою деспотическою самоувѣренностью, которая погубила и его, и его партію.
Въ Ройе-Коллярѣ въ это время произошла довольно рѣзкая перемѣна: держась до сихъ поръ ультрароялистской партіи, онъ вдругъ, съ того момента, какъ эта партія стала во главѣ правительства, отстранился отъ нея и заговорилъ языкомъ оппозиціи. Чѣмъ объяснить это странное явленіе? Книга Баранта не даетъ никакого отвѣта, заключающіеся въ ней матеріалы, въ этомъ отношеніи, такъ скудны, что ни мало не облегчаютъ рѣшенія этого щекотливаго вопроса. Мы полагаемъ, что самое естественное объясненіе внезапной перемѣны, происшедшей въ политическихъ взглядахъ Ройе-Колляра, заключается въ слѣдующемъ. Нолляръ никогда, во глубинѣ души своей, не былъ консерваторомъ; если онъ вотировалъ за консервативныя мѣры, то это происходило вслѣдствіе ложнаго взгляда на положеніе дѣлъ во Франціи, а не потому, чтобъ политическій обскурантизмъ лежалъ въ его природѣ. Пока ультрароялистская партія составляла меньшинство въ палатѣ, Ройе-Колляръ силился поддержать ее, какъ противовѣсіе большинству, которое онъ подозрѣвалъ въ революціонныхъ стремленіяхъ; но какъ скоро она стала во главѣ правительства, онъ самъ первый испугался за послѣдствія такого поворота дѣлъ {Гораздо труднѣе объяснить, почему Барантъ также сталъ несравненно либеральнѣе съ тѣхъ поръ, какъ довелъ свой разсказъ до министерства Виллеля? Авторъ съ удивительнымъ простодушіемъ хвалитъ и либеральныя, и консервативныя мѣры Ройе-Коллара, нисколько не стѣсняясь забавными противорѣчьи, въ которыя онъ такимъ образомъ впадаетъ. Нѣтъ ли какой нибудь солидарности между этимъ фактомъ и эпитетомъ то n аті, которымъ авторъ любитъ сопровождать имя Ройе-Колляра?}. Впрочемъ, чтобъ сохранить хотя наружное постоянство въ политическихъ убѣжденіяхъ, Ройе-Колляръ не рѣшился пристать открыто къ оппозиціи, а запалъ довольно двусмысленное положеніе между министерствомъ и лѣвымъ центромъ.
IV.
Первый проектъ, съ которымъ выступило новое министерство, былъ законъ, стѣснявшій свободу печати и лишавшій цѣлое сословіе писателей права пользоваться судомъ присяжныхъ по дѣламъ о прессѣ. Рѣчь, съ которою Ройе-Колляръ выступилъ противъ этого закона, такъ наглядно объясняетъ дѣйствительныя политическія убѣжденія оратора, что мы находимъ умѣстнымъ передать здѣсь изъ нея нѣсколько наиболѣе замѣчательныхъ отрывковъ.