"Мы видѣли -- говорилъ Ройе-Колляръ -- какъ погибло старое общество и вмѣстѣ съ нимъ множество независимыхъ учрежденій и магистратуръ, которыя оно въ себѣ заключало. Эти учрежденія, эти магистратуры, правда, не раздѣляли верховной власти, но они полагали ей границы. Всѣ они исчезли и ничѣмъ не были замѣнены. Диктатура Наполеона довершила, въ этомъ отношеніи, дѣло революціи: она расторгла и разсѣяла все, даже общины и магистратуры. Невиданное зрѣлище! Только въ книгахъ философовъ можно встрѣтить націю, до такой степени разрозненную и приведенную къ ея простѣйшимъ элементамъ. Изъ общества, разсыпаннаго въ прахъ, вышла централизація: вотъ гдѣ должно искать ея происхожденіе. Централизація не пришла къ намъ, подобно другимъ, неменѣе гибельнымъ, доктринамъ, съ поднятою головой, съ авторитетомъ принципа; она проникла къ намъ скромно, какъ необходимость, какъ послѣдствіе. Дѣйствительно, тамъ, гдѣ нѣтъ ничего, кромѣ государства и индивидуумовъ, всѣ дѣла, за исключеніемъ частныхъ, суть дѣла государственныя. Тамъ, гдѣ нѣтъ независимыхъ чиновниковъ, существуютъ только выборные отъ правительства. Такимъ-то образомъ сдѣлались мы народомъ управляемыхъ (un peuple d'administrés), подъ вѣдомствомъ безотвѣтственныхъ чиновниковъ, въ свою очередь централизованныхъ вокругъ власти, которой они служатъ исполнителями. Въ такомъ видѣ общество было завѣщано реставраціи. Политическое рабство безъ всякаго средства къ сопротивленію, даже безъ всякаго утѣшенія, кромѣ безсмертной славы нашего оружія -- вотъ что наслѣдовалъ Лудовикъ XVIII отъ имперіи.
"Итакъ, хартія должна была организовать, въ одно и то же время, и правительство, и общество. Но устройство общества было если не забыто, то отложено до другаго времени; хартія организовала только правительство, введя раздѣленіе верховной, власти. Но для свободы народа недостаточно еще, чтобъ управленіе имъ находилось въ нѣсколькихъ рукахъ. Раздѣленіе суверенитета, конечно, очень важно но отношенію къ королевской власти, которую оно ограничиваетъ; но правительство, на немъ основанное, хотя и раздѣленное въ своихъ элементахъ, представляетъ нѣчто единое въ дѣйствіи; и если оно не встрѣчаетъ внѣ себя никакой значительной преграды, то, какъ бы его ни называли, а въ сущности оно абсолютно; народъ, съ своими правами -- его собственность. Я нисколько не преувеличиваю; такова дѣйствительно доктрина парламентарнаго всемогущества, мрачная доктрина, возникшая на развалинахъ общества, истинная теорія деспотизма и революціи, непризнающая ни основныхъ законовъ, ни нравъ народныхъ. Нужно ли прибавлять еще, что противъ этой доктрины возстаетъ вся исторія монархической Франціи, свидѣтельствующая, что мы всегда имѣли права, признанныя неприкосновенными и неподлежавшія произволу законодательной власти?
"Такимъ образомъ хартія, ограничившись раздѣленіемъ верховной власти, сдѣлала бы слишкомъ мало для того, чтобъ организовать общество. Вмѣсто деспотизма одного лица, она дала бы намъ деспотизмъ многихъ; всемогущество парламента вмѣсто всемогущества короля. И передъ тѣмъ, и передъ другимъ, общество, лишенное независимыхъ учрежденіи, осталось бы беззащитнымъ. Только даруя намъ свободу печати, какъ общественное право, хартія дѣйствительно даровала намъ всѣ роды свободы. Свобода печати, въ свою очередь, должны узаконить свободу трибуны, какъ основанную на томъ же принципѣ. Такимъ образомъ, по смыслу хартіи, публицистика контролируетъ правительственную власть; она вразумляетъ ее и предостерегаетъ, тѣснитъ ее, противится ей. Если власть освобождается отъ этого спасительнаго контроля, она становится вполнѣ произвольною, потому что сила письменныхъ законовъ, какъ и сила отдѣльныхъ лицъ, слишкомъ слаба. Вполнѣ справедливо, слѣдовательно, что свобода печати имѣетъ, какъ я сказалъ, характеръ и значеніе политическаго учрежденія; вполнѣ справедливо, что только это одно учрежденіе возвратило обществу его права въ отношеніи къ власти, имъ управляющей; вполнѣ справедливо, что въ тотъ день, когда погибнетъ это учрежденіе, мы возвратимся къ рабству. Кто сомнѣвается въ томъ, что злоупотребленія свободою печати должны быть подавляемы? Но вѣдь можно злоупотреблять также и властью подавлять эти злоупотребленія."
"Принимая демократію въ чисто политическомъ смыслѣ -- говоритъ Ройе-Колляръ нѣсколько далѣе -- и сопоставляя ее съ аристократіей, я прихожу къ заключенію, что она течетъ черезъ край по всей Франція. Промышленость и богатство, не переставая усиливать и возвышать среднее сословіе, почти совершенно приблизили его къ высшимъ класамъ общества. Богатство создало досугъ; досугъ распространилъ просвѣщеніе; независимость родила патріотизмъ. Средніе класы взялись за общественныя дѣла, потому что поняли, что эти дѣла -- ихъ собственныя. Вотъ наша демократія въ томъ видѣ, какъ я ее вижу и понимаю {Въ этихъ слонахъ заключается какъ бы предчувствіе революціи 1830 года и порядка вещей ею созданнаго.}. Да, она течетъ черезъ край по нашей прекрасной Франціи, болѣе чѣмъ когда либо покровительствуемая небомъ. Пусть другихъ это огорчаетъ и сердитъ; что до меня, я благодарю провидѣніе, призвавшее пользоваться благами цивилизаціи самый многочисленный класъ своихъ созданій.
"Необходимо или признать этотъ порядокъ вещей, или разрушить его, а чтобъ разрушить, надо извести и раззорить средніе класы. Аристократія, демократія, вовсе не пустыя доктрины, предложенныя на наше разсмотрѣніе; это силы, которыхъ нельзя не унизить, цц возвысить похвалами или клеветою; прежде, чѣмъ мы стали бы говорить о нихъ, онѣ уже или существуютъ, или не существуютъ. Благоразуміе требуетъ сохранять ихъ и управлять ими. Безъ сомнѣнія -- и я съ удовольствіемъ говорю это -- человѣчество многимъ обязано аристократіи: она защищала колыбель почти всѣхъ народовъ; она была богата великими людьми; своими великими качествами она сдѣлала честь человѣческой природѣ. Но аристократія свойственна не каждой странѣ и не каждой эпохѣ... Гдѣ эти патриціи древняго Рима, которыхъ тысячи наслѣдственныхъ кліентовъ сопровождали на форумъ? Гдѣ вельможи старой Франціи, съ цѣлыми арміями ихъ вассаловъ? Историческія воспоминанія -- вотъ все, что отъ нихъ осталось. Повелительный голосъ аристократовъ не раздается уже среди насъ. Немножко условной аристократіи, выдуманной законами, полное отсутствіе настоящей аристократіи, и демократія вездѣ -- въ промышлености, въ правѣ собственности, въ законахъ, въ воспоминаніяхъ, въ дѣлахъ, въ людяхъ -- вотъ фактъ, господствующій надъ нынѣшнимъ обществомъ и долженствующій управлять нашей политикой.
"Распознавъ существованіе аристократіи и демократіи въ обществѣ, сравнивъ ихъ взаимное вліяніе, взвѣсивъ ихъ относительныя силы, я перехожу къ правительству и отыскиваю мѣсто, которое занимаетъ въ немъ та и другая. Я замѣчаю прежде всего, что изъ двухъ властей, между которыми раздѣленъ верховный суверенететъ, одна предана аристократическимъ интересамъ; я вижу вслѣдъ затѣмъ, что въ другой власти (то-есть въ другой правительственной институціи ), которая представляетъ исключительно демократическіе интересы и которая, по этой причинѣ, избирательна, половина выборовъ предоставлена аристократіи, или тому, что у насъ называютъ этимъ именемъ. Демократія оспариваетъ у министерства другую половину выборовъ: вотъ вся ея доля въ правительствѣ.
"Я оставляю правительство и возвращаюсь къ обществу. Имѣетъ ли въ немъ демократія какія нибудь учрежденія, ее охраняющія, калія нибудь магистратуры, созданныя ея руками, въ ея интересахъ и для ея защиты? Нѣтъ; общество, столь богатое прежде народивши магистратурами, теперь не имѣетъ ни одной; оно централизовалось; вся администрація его перешла къ правительству; ни одна мелочь мѣстнаго полицейскаго управленія не избѣгла этой участи: выборные отъ правительства метутъ наши улицы и зажигаютъ фонари. Демократіи, очевидно, здѣсь еще нѣтъ.
"Гдѣ же она? Исключенная изъ правительства, лишенная своихъ учрежденій, что назоветъ она своимъ законнымъ наслѣдіемъ? Ничего, кромѣ противорѣчія и оппозиціи. Но противорѣчить и опонировать она можетъ только свободнымъ заявленіемъ мнѣній, ее защищающихъ. Такимъ образомъ, при настоящемъ порядкѣ вещей, демократіи, подчиненной аристократіи, можетъ покровительствовать только свобода печати. Теряя эту свободу, она впадаетъ въ безусловное политическое рабство.
"Я не спрашиваю, справедливо ли это и согласно ли съ хартіей; я спрашиваю только, возможно ли это? Пусть молчатъ и хартія, и права, пусть отвѣчаетъ одно благоразуміе. Пусть скажетъ оно, слѣдуетъ ли изъ могущественной демократіи дѣлать какую-то партію; пусть скажетъ оно, отчего происходятъ революціи, что ихъ приготовляетъ, питаетъ, дѣлаетъ ихъ неизбѣжными, неодолимыми.
"Демократія производила революціи, какъ и аристократія, и монархія, и религія -- какъ все, имѣвшее силу на землѣ. Демократія произвела и пашу революцію. Она хотѣла измѣнить внутренній бытъ общества, и измѣнила его. Преступленія при этомъ не были необходимы; они были препятствіемъ, а не средствомъ. Несмотря на многія несчастія, равенство правъ (таково истинное имя демократіи) побѣдило. Признанное, освященное, гарантированное хартіей, оно слушать нынче всюду распространенной формой общества {Авторъ говоритъ о западной Европѣ.}. Ей уже нечего болѣе завоевывать; она достигла столповъ геркулесовыхъ. Духъ революціи перешелъ въ боязнь потерять добытыя права, въ твердое и единодушное желаніе сохранить ихъ отъ насилія, отъ оскорбленія. Благоразуміе совѣтуетъ ли тревожить, раздражать этотъ страшный духъ и открывать поле битвы для нашихъ кровавыхъ раздоровъ? Измѣнились ли наши взаимныя отношенія? Слабѣе ли теперь демократія, чѣмъ была сорокъ лѣтъ назадъ {Говорилось въ 1822 году.}, и сильнѣе ли стали ея противники? Развѣ народныя массы менѣе богаты, менѣе просвѣщены, менѣе многочисленны, менѣе ревнивы къ своимъ правамъ? Развѣ равенство перестало быть неодолимой, неумолимой потребностью? {Авторъ имѣетъ въ виду Францію.} Однимъ словомъ, развѣ революціонные инстинкты притупились, или стали не такъ страшны?