"Мы находимся, господа, въ критическомъ положеніи, и опасность возрастаетъ съ году на годъ, со дня на день. Двѣ гарантіи даны были нашимъ нравамъ: представительное правительство и свобода печати. Перваго теперь почти не существуетъ, вторую готовятся отнять у насъ. Такимъ образомъ, законная монархія, столь необходимая для Франціи, монархія, которой одинаково желаемъ и мы, и наши противники, рискуетъ показаться въ глазахъ общества несовмѣстимою съ свободою, ею обѣщанною."
Само собою разумѣется, что эта блистательная рѣчь не привела ни къ какимъ практическимъ результатамъ: законъ о прессѣ быль принятъ большинствомъ, послушнымъ голосу министра, и весь тріумфъ оратора ограничился заявленіемъ симпатіи состороны немногихъ, сидѣвшихъ на скамьяхъ оппозиціи. Виллель съ каждымъ днемъ пріобрѣталъ все болѣе и болѣе силы. Большинство въ палатѣ повиновалось ему безпрекословно; оппозиція не пользовалась правимъ значеніемъ. Воина съ Испаніей, сильно нанимавшая тогдашнее общество, окончилась полнымъ торжествомъ ультрароялистской партіи: парижскій абсолютизмъ былъ перенесенъ цѣликомъ въ Мадридъ. День тянулся за днемъ, не принося никакой отрадной надежды, никакой новости, которая могла бы наэлектризовать общество и указать ему выходъ изъ тяготѣвшаго надъ мимъ порядка вещей. "То, что теперь происходитъ", писалъ тогда Ройе-Колляръ, "представляетъ любопытное зрѣлище. Дѣлать нечего, предвидѣть нечего, сказать нечего. Надо, чтобъ этотъ порядокъ, или этотъ безпорядокъ, шелъ своей дорогой. По всей вѣроятности, онъ не приведетъ ни къ чему такому, что мы уже видѣли. Революціонныя теоріи и старый порядокъ одинаково отжили. Совершается что-то новое, о чемъ, можетъ быть, мы не имѣемъ никакой идеи..." Что касается до самого Ройе-Колляра, то онъ продолжалъ дѣйствовать въ строго-конституціонномъ духѣ, сопротивляясь на каждомъ шагу властолюбивой политикѣ Виллеля и подвергая самому строгому, разностороннему анализу каждый новый проектъ, вносимый имъ въ палату. Особенно сильно нападалъ Колляръ на такъ-называемый законъ семил ѣ тія (septennalité), наносившій самый тяжелый ударъ конституціонной хартіи. Этимъ закономъ Виллель хотѣлъ дать законодательной палатѣ семилѣтній срокъ, то-есть установить, чтобъ она обновлялась вполн ѣ, черезъ каждые семь лѣтъ, между тѣмъ какъ до того времени ежегодно смѣнялась одна пятая листъ членовъ, слѣдовательно, вся палата обновлялась черезъ каждыя пять лѣтъ. Очень понятно, съ какою цѣлью хотѣлъ Виллель провести этотъ законъ: при прежнемъ порядкѣ, когда пятая часть представителей ежегодно уступала мѣсто новымъ, министерство не могло надолго обезпечить за собою большинство въ палатѣ, потому что каждые новые выборы измѣняли на цѣлую пятую наличный составъ депутатовъ и, слѣдовательно, могли дать перевѣсъ меньшинству въ палатѣ. Теперь же, когда, послѣ выборовъ 1824 года, большинство оказалось на сторонѣ министерства до такой степени, что лѣвая сторона состояла всего изъ семнадцати членовъ (Парижъ избралъ только трехъ либеральныхъ депутатовъ), у Виллеля родилось естественное щёланіе сохранить столь выгодный для него составъ палаты на возможно долгое время -- и вотъ онъ предложилъ законъ семилѣтія. Очевидно, что этотъ законъ былъ самой дерзкой насмѣшкой надъ конституціей, потому что онъ равнялся уничтоженію на семь лѣтъ избирательной системы, а слѣдовательно и представительнаго правительства. Внести этотъ законъ, значило, просто предложить французамъ отказаться на семь лѣтъ отъ конституціонныхъ формъ и отдаться во власть министерства. Провести же его въ палатѣ не стоило никакого труда, потому что, кто же изъ депутатовъ, кромѣ членовъ оппозиціи, отказался бы отъ выгоднаго права быть несмѣняемымъ впродолженіе семи лѣтъ? Ройе-Колляръ съ блестящимъ талантомъ и неумолимою логикою развилъ всѣ послѣдствія этого проекта, подрывавшаго въ самомъ основаніи конституціонное начало; но всѣ усилія его были напрасны: большинство приняло законъ, какъ нельзя лучше отвѣчавшій его личнымъ интересамъ. Эгоистическія побужденія большинства проявились въ этомъ случаѣ тѣмъ очевиднѣе, что законъ семилѣтія всего менѣе совпадалъ съ истинными интересами ультрароялистской партіи: онъ очень круто ограничивалъ королевскую прерогативу, поставляя ее въ зависимость отъ министерства, хотя, въ тоже время, и еще въ большей степени, вредилъ интересамъ либеральной партіи. Такъ, шагъ за шагомъ, увлекалъ Виллель французскую націю по пути реакціи, издалека приготовляя переворотъ 1830 года. Политическая деморализація и какая-то мертвая апатія овладѣла людьми, наиболѣе близкими къ правительству. Ультрароялисты бездѣйствовали, потому что трудиться для короля они не могли, а трудиться для министерства не хотѣли. Оппозиція также впала въ апатію, убѣдясь въ ничтожности своихъ средствъ, а Никогда еще будущее не было для меня такъ чуждо -- писалъ въ это время Ройе-Колляръ къ одному изъ друзей своихъ. Я имъ вовсе не занимаюсь. Если есть еще возвышенныя души, которыя, въ недовольствѣ настоящимъ, сосредоточиваются въ самихъ себѣ, что выведетъ ихъ изъ этого уединенія? что призоветъ ихъ къ общественнымъ дѣламъ? Современи вашего отъѣзда я живу одинъ, и ничѣмъ болѣе не занимаюсь, кромѣ Платона."
Смерть Лудовика XVIII не принесла никакой существенной перемѣны. Виллель удержалъ за собою министерство и не измѣнилъ своей политики. Но зато значительно измѣнилось настроеніе общества. Проведя законъ семилѣтія и обезопасивъ себя такимъ образомъ отъ случайностей новыхъ выборовъ, Виллель думалъ, что большинство въ палатѣ упрочено за нимъ на долгое время; но онъ сильно ошибся въ своемъ разсчетѣ. Его эгоистическая политика, одинаково оскорблявшая интересы и роялисткой, и демократической партіи, не замедлила обнаружить свои послѣдствія. Роялисты, составлявшіе большинство въ нижней палатѣ, пристали къ оппозиціи; даже консервативная палата перовъ возстала противъ Виллеля. Ее оскорбляли деспотическія замашки министра; она считала унизительнымъ служить человѣку, невозвышавшемуся надъ нею своимъ титломъ. Самое общество оживилось; прежняя апатія уступила мѣсто дѣятельному участію къ политическимъ интересамъ; журналы, при всемъ стѣсненіи прессы, заговорили громко и энергически; передовые люди принялись за дѣло. Ройе-Колляръ не отставалъ отъ другихъ. Хотя въ его письмахъ этой эпохи проглядываютъ слѣды прежней нравственной усталости и грустнаго, пасивнаго недовольства существующимъ порядкомъ, но они уже не такъ пусты и безсодержательны. Онъ начинаетъ зорко слѣдить за ходомъ современныхъ событій; его переписка съ друзьями заключаетъ въ себѣ много замѣтокъ о предстоящихъ перемѣнахъ во внутренней французской политикѣ, о происшествіяхъ въ Лиссабонѣ, о событіяхъ въ Турціи и Греціи, о кончинѣ императора Александра и заговорѣ декабристовъ, и такъ далѣе. Въ палатѣ онъ продолжалъ дѣйствовать вмѣстѣ съ оппозиціей, и съ особеннымъ одушевленіемъ нападалъ на новый законъ о прессѣ, добивавшій послѣдніе остатки свободы печати. По этому закону, всякая новоотпечатанная книга и брошюра должна была быть подвергнута, до поступленія въ продажу, предварительному просмотру въ полиціи; всякое изданіе, объемомъ не болѣе пяти печатныхъ листовъ, было обложено налогомъ; проступки противъ законовъ прессы были обозначены съ большею строгостью, и отвѣтственность за нихъ усилена. Негодованіе, возбужденное въ публикѣ этимъ проектомъ, было такъ велико, что правительство рѣшилось на этотъ разъ уступить общественному мнѣнію, и проектъ былъ взятъ обратно. Но раздраженіе въ народѣ этимъ не было успокоено, а слѣдующее происшествіе еще болѣе его усилило. Вовремя смотра національной гвардіи, когда король проходилъ передъ десятымъ легіономъ, изъ рядовъ раздались крики: "à bas les ministres! à bas les jésuites!" -- "Я пришелъ сюда за знаками почести, а не за уроками!" сурово замѣтилъ король и пошелъ далѣе. Тогда тѣ же крики раздались во всѣхъ легіонахъ, и продолжались до ухода короля; гвардія, кромѣ того, оскорбила герцогиню ангулемскую и беррійскую, а одинъ легіонъ нѣсколько разъ повторилъ подъ окнами министра финасовъ крикъ: "à bas Villéle!" сопровождая это восклицаніе оскорбительными угрозами. Тогда король, по совѣту Виллеля, отдалъ приказъ распустить національную гвардію.
Едва общество успѣло опомниться отъ этого неожиданнаго coup d'état, какъ Виллель обнародовалъ новый указъ, подчинявшій цензурѣ всѣ періодическія изданія... Это была послѣдняя полицейская мѣра Виллеля: она рѣшала министерскій кризисъ.
"Васъ печалитъ ходъ дѣлъ, писалъ тогда Ройе-Колляръ къ одному изъ друзей своихъ; этотъ ходъ -- роковой. Мы должны, какъ вы говорите, покориться своей участи и страшиться развязки, оплакивая то, что приведетъ къ ней. Мнѣ также грустно, но я грущу уже семь лѣтъ. Все теперь совершается въ сферѣ, для насъ совершенно недоступной; мы такъ же мало виновны во всемъ происходящемъ, какъ и въ движеніи свѣтилъ небесныхъ. Цензура, установленная надъ журналами, разумѣется, нестолько важна по себѣ, сколько по послѣдствіямъ, къ какимъ поведетъ она. Нужно будетъ поддерживать, охранять ее, а какимъ образомъ это сдѣлаютъ?" Дѣйствительно, положеніе министерства было самое критическое: вся палата перовъ перешла къ оппозиціи; въ нижней палатѣ большинство держалося на волоскѣ. Виллель попалъ, что руководить камерами для него стало невозможно, и рѣшился на крайнее средство: распустить парламентъ.
Но онъ жестоко ошибся въ своемъ разсчетѣ: результаты новыхъ выборовъ были самые неожиданные. Всѣ депутаты лѣвой стороны, потерпѣвшіе пораженіе на послѣднихъ выборахъ, теперь снова вошли въ палату; огромное число депутатовъ правой стороны было забалотировано; между прочими, той же участи подвергся и Нейронне, министръ юстиціи. Ройе-Колляръ, какъ предводитель оппозиціи вовремя послѣднихъ сессій, былъ выбранъ разомъ семью избирательными колегіями. Въ Парижѣ, народъ радостно праздновалъ результаты выборовъ. Многія улицы были илюминованы, толпы бродили но городу, бросая камнями въ окна, на вторыхъ не было плошекъ. Отрядъ жандармовъ, выѣхавшій разогнать толпу, былъ встрѣченъ камнями; нѣсколько баррикадъ вы строилось съ быстротою молніи. На другой день безпорядокъ принялъ еще большіе размѣры; выведены были строевыя войска, и завязалась перестрѣлка. Понятно, что эти сцены еще болѣе усилили броженіе умовъ и нерасположеніе народа къ правительству. Виллель очень хорошо понималъ, что ему невозможно будетъ сохранить свое званіе въ покой палатѣ; король также давно желалъ перемѣны министра, потому что непріязни въ народѣ къ Виллелю вредила его собственной популярности. Среди такихъ условій, Виллелю ничего болѣе не оставалось, какъ удалиться изъ министерства. Мѣсто его занялъ Мартиньякъ.
V.
Роде-Колляръ былъ избранъ президентомъ новой палаты: такимъ образомъ, ему выпала на долю трудная и щекотливая задача мирить партіи, соединять подъ однимъ знаменемъ враждебныя доктрины, направлять къ одной цѣли разнообразныя личныя и эгоистическія побужденія, сохранять строгій нейтралитетъ между интересами, ежеминутно готовыми вступить въ борьбу. Онъ принялъ на себя неблагодарную роль примирителя, и поставилъ задачею своей дѣятельности охранять министерство противъ всякой попытки подкопаться подъ него или преобразовать его наличный составь. Чтобы лучше достигнуть этой цѣли, чтобы добросовѣстнѣе выполнить взятую имъ на себя роль посредника, онъ, можно сказать, рѣшился отказаться отъ своей личности: въ должности президента, онъ не принадлежалъ ни къ какой партіи, не выражалъ никакого личнаго мнѣнія. Въ палатѣ, говоритъ Барантъ, не было ни одного человѣка, который сомнѣвался бы въ скрупулёзномъ безпристрастіи Ройе-Колляра. Онъ держалъ себя вполнѣ независимо въ отношеніи министровъ, казался совершенно чуждымъ проектамъ, которые оыи предлагали на обсужденіе камерѣ, и всѣ усилія свои направлялъ на то, чтобъ отклонить слишкомъ бурные и страстные дебаты, которые, по его мнѣнію, должны были уронитъ солидное достоинство палаты. Уваженіе, какимъ пользовался онъ среди депутатовъ, было такъ велико, что самые смѣлые ораторы напередъ сообщали ему содержаніе своихъ рѣчей и просили его указать границы, за которыя имъ не слѣдовало переходить въ своей оппозиціи министерству. Съ королемъ Ройе-Колляръ былъ въ очень хорошихъ отношеніяхъ, и Карлъ X любилъ бесѣдовать съ нимъ, потому что инстинктивно уважалъ его безпристрастіе и благородную, открытую прямоту его характера. Какъ относилось къ Ройе-Колляру общественное мнѣніе, всего лучше можно видѣть изъ слѣдующихъ словъ, которыми одинъ французскій публицистъ привѣтствовалъ въ "Journale des Débats" вторичное избраніе Ройе-Колляра президентомъ камеры, въ 1829 году:
"Назначеніе Ропе-Колдара никого не удивило, и всѣ истинные друзья монархіи были имъ очень обрадованы: они увидѣли въ немъ новый залогъ неизмѣннаго союза короля съ камерами. На Ройе-Колляра какъ бы заранѣе указывала тройная рѣчь. въ которой о религій говорилось съ набожнымъ благоразуміемъ, о монархіи -- съ правдивымъ довѣріемъ, о свободѣ -- безъ пустыхъ страховъ, и которая показала, какой тѣсный союзъ соединяетъ корону съ общественною свободою. Палатѣ, открытой подобною рѣчью, нуженъ былъ президентъ, олицетворявшій въ себѣ всѣ дорогія для Франціи идеи. Въ выборѣ нельзя было сомнѣваться.
"Въ атомъ, дѣйствительно; заключается слава. Ройе-Колляра; онъ служитъ, нѣкоторымъ образомъ, живымъ символомъ примиренія всѣхъ партій. Ни монархія, ни свобода, не могутъ не довѣрять человѣку, который защищалъ ихъ въ черные дни. Имя Ройе-Колляра есть принципъ; министры, депутаты, вся Франція, весь міръ знаютъ, что это за принципъ. Кто принимаетъ его, тотъ не можетъ желать ничего, кромѣ хартіи, кромѣ мирнаго согласія между королевской прерогативой и народными вольностями."