Но недолго сохраняла французская публицистика этотъ свѣтлый, примиряющій взглядъ на политическое положеніе страны; обстоятельства издавна сложились уже такимъ образомъ, что скоро не осталось никакой надежды на законный выходъ изъ того запутаннаго, критическаго порядка вещей, въ который ввергла французскую націю самолюбивая политика Карла X. "Plus de concessions!" (конецъ уступкамъ!) сказалъ король въ отвѣтъ на многочисленныя требованія, заявленныя общественнымъ мнѣніемъ, и съ этой минуты неудержимо пошелъ но тому пути, который, сорокъ лѣтъ назадъ, привелъ къ погибели Лудовика XVI. Въ сбивчивомъ, хаотическомъ умѣ Карла X съ давнихъ поръ, съ того самаго часа, когда онъ въ первый разъ, послѣ долгаго изгнанія, ѣхалъ по многолюднымъ улицамъ Парижа, жила упрямая, капризная мысль совершить контр-революцію во что бы то ни стало. Даровавъ, среди стѣсненныхъ обстоятельствъ, хартію народу, онъ впослѣдствіи, видя спой тронъ утвердившимся, сталъ объяснять ее совершенно не такъ, какъ привыкли понимать ее французы. Въ его характерѣ была какая-то роялисткая рыцарственность, которая вызывала краскупа его лицѣ при мысли, что палаты, имѣвшія, по его мнѣнію, служебное, совѣщательное назначеніе, стремились сдѣлаться органомъ власти исполнительной и законодательной. Онъ думалъ, что еслибъ не преступная слабость Лудовика XVI, то никогда бы не было революціи; а онъ считалъ себя неизмѣримо тверже и мужественнѣе своего несчастнаго брата. Это убѣжденіе было самымъ дѣятельнымъ стимуломъ его реакціонной политики: оно вызывало его на всѣ репрессивныя мѣры, оно закрывало ему глаза на настоящее положеніе дѣлъ въ государствѣ; оно заставило его призвать въ министерство князя Полиньяка, одно имя котораго способно было вооружить всю страну; оно вызвало его на рѣшимость распустить палату 1830 года, большинство которой оказалось на сторонѣ оппозиціи; оно, наконецъ, продиктовало ему знаменитые ордонансы 25 іюля, повергшіе французскую націю въ послѣднюю степень отчаянія и выведшіе ее на баррикады.
Въ предѣлы нашей статьи не входитъ изложеніе іюльскаго переворота; мы уклоняемся отъ него тѣмъ рѣшительнѣе, что событія этой эпохи были сто разъ описаны, извѣстны каждому, и слѣдовательно нашъ разсказъ о нихъ никого не заинтересовалъ бы. Мы укажемъ только на ту микроскопическую долю пасивнаго участія, какую принималъ въ нихъ Ройе-Колляръ, и затѣмъ прямо перейдемъ къ послѣднимъ годамъ политической дѣятельности героя нашего очерка.
"Итакъ, вотъ уже порваны связи любви и довѣрія, соединявшія короля съ его народомъ... Несчастная Франція! несчастный король!" Этими словами привѣтствовалъ "Journal des Débats" министерство Полиньяка. Можно думать, что Ройе-Колляръ былъ того же мнѣнія. "Ничто можетъ быть, не спасетъ монархію -- говорилъ онъ тогда Баранту; но, если она можетъ спастись, то неиначе, какъ сойдя съ того пути, который ведетъ ее къ пропасти." Наканунѣ выборовъ 1830 года, онъ писалъ изъ Витри: "мнѣ кажется, что изъ этихъ выборовъ должна выйти палата, которая превзойдетъ всеобщія ожиданія". Слѣдующая рѣчь, сказанная Ройе-Колляромъ къ избирательному округу, снова выбравшему его депутатомъ, еще нагляднѣе даетъ понять его тогдашнія убѣжденія, предчувствія и намѣренія. Мы приводимъ ее вполнѣ.
"Г.г! Съ чувствомъ уваженія принимая это новое и торжественное свидѣтельство вашего довѣрія, признаюсь, я не могу защититься отъ нѣкотораго волненія при взглядѣ на наше политическое положеніе и на высокія обязанности, на меня возлагаемыя. Мнѣ кажется, что среди настоящаго кризиса, для насъ существуютъ обязанности, одна другой противорѣчащія, и что мы подвержены испытанію выполнять, въ одно и тоже время, и тѣ и другія. Однакожь, какъ бы ни были различны эти обязанности, мы должны возвыситься до той твердой мысли, что необходимо примирить, или, лучше сказать, соединить ихъ, потому что истинный интересъ монарха всегда заключается въ интересѣ общественномъ, и его величіе нераздѣльно съ величіемъ націи, которою онъ повелѣваетъ.
"Вы, г.г., созванные сегодня избрать депутата, который будетъ однимъ изъ депутатовъ цѣлой Франціи, вы знаете, кому отдаете вы свои голоса; нѣтъ ничего неизвѣстнаго, ничего двусмысленнаго въ принципахъ, которые будутъ руководить моимъ поведеніемъ. Они тѣ же, какіе преслѣдовалъ я постоянно, вовремя успѣха среди всѣхъ нашихъ переворотовъ, вовремя невзгодъ, въ милости и въ опалѣ, въ сессію 1815 и въ сессію 1830 года.
"Достигнувъ возраста, который легко дѣлаетъ человѣка безучастнымъ къ самымъ лестнымъ одобреніямъ, если только они не подтверждаются внутреннимъ голосомъ совѣсти, я надѣюсь, что не измѣню самому себѣ. Я останусь вѣрно, набожно привязаннымъ къ законной монархіи -- наслѣдію нашихъ отцевъ, единственно твердому основанію общественнаго порядка, и въ тоже время не менѣе преданнымъ святому дѣлу народныхъ правъ, гарантированныхъ учрежденіями, которымъ довѣрила ихъ хартія. Такъ, я, гордясь вашимъ довѣріемъ и стараясь оправдать его, я буду посильно служить королю, Франціи, департаменту, къ которому я имѣю честь принадлежать, и округу, который въ настоящую минуту дѣлаетъ мнѣ честь избраніемъ меня въ депутаты."
Такъ, въ одно и тоже время, соединялась въ Ройе-Коллярѣ и привязанность къ королю, котораго онъ до послѣдней минуты продолжалъ любить, какъ вѣрный и преданный роялистъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ сознаніе, что этотъ король все болѣе и болѣе уклонялся отъ пути, указаннаго хартіей, и все настойчивѣе работалъ надъ ниспроверженіемъ того конституціоннаго порядка, той законной монархіи, которые сдѣлались политическимъ культомъ Ройе-Колляра. Надо знать, впрочемъ, что привязанность Колляра къ Карлу X вовсе не была личной, случайной симпатіей: онъ любилъ короля не какъ человѣка, а какъ олицетвореніе отвлеченной идеи порядка и монархіи, какъ воплощеніе принципа легитимности, служенію которому Ройе-Колляръ посвятилъ всѣ свои силы. Это видно изъ слѣдующаго отвѣта, даннаго имъ на предложеніе Шатобріана сопровождать Карла X въ изгнаніе. За нѣсколько недѣль до іюльской революціи, Шатобріанъ говорилъ Ройе-Колляру о бурбонахъ: "Мы сдѣлали для ихъ спасенія все, что могли. Они предали насъ злословію тѣхъ, которые теперь ихъ губятъ; они не довѣрились намъ, оттолкнули насъ. Хорошо же! когда они отправятся въ изгнаніе, мы все таки, вы и я, будемъ изъ числа немногихъ, которые не оставятъ ихъ. "-- "Говорите за себя -- отвѣчалъ на это Ройе*Колляръ; что до меня, я не покину Францію, я останусь съ народомъ."
Весь іюль 1830 года Ройе-Колляръ провелъ въ Витри, и слѣдовательно не былъ очевидцемъ революціоннаго кризиса. Онъ вернулся въ Парижъ только 9-го августа, въ день, когда новый король торжественно открылъ сессію обновленной палаты. Ройе-Колляръ не порицалъ тѣхъ изъ своихъ друзей, которые принимали участіе въ переворотѣ; онъ говорилъ имъ: "о я, я тоже въ числѣ побѣдителей; но только наша побѣда очень печальна." Затѣмъ, онъ далъ присягу королю и занялъ свое мѣсто на скамьяхъ лѣваго центра.
Эпохою 1830 года оканчивается дѣятельная политическая жизнь Ройе-Колляра. Двѣнадцать лѣтъ еще засѣдалъ онъ въ палатѣ, по съ этихъ поръ не принималъ уже ревностнаго участія въ парламентской драмѣ. Нельзя сказать, чтобъ онъ не сочувствовалъ политикѣ Лудовика-Филиппа, чтобъ іюльскій переворотъ сталъ стѣною между имъ и новымъ правительствомъ; напротивъ, принципы, которыми руководствовался король-буржуа и его министры, которые исповѣдывали Гизо, Токвалль, Барантъ -- самые близкіе друзья Гойе Коллира -- какъ нельзя болѣе согласовались съ личными взглядами и симпатіями героя нашего очерка. "Juste milieu", "pays légal", "fait accompli", всѣ эти термины, формулированные въ доктринёрской головѣ Гизо и пущенные имъ въ оборотъ, были очень знакомы и близки Гойе-Колляру. Какъ принципъ, какъ хартія, іюльская монархія вполнѣ соотвѣтствовала его убѣжденіямъ и желаніямъ; но существовало, вмѣстѣ съ тѣмъ, много причинъ, которыя не позволяли ему питать къ ней личной, непосредственной симпатіи. Реставрація, говоритъ Гарантъ, была отечествомъ Колляра. Съ ней были связаны самыя дорогія его воспоминанія; къ ней питалъ онъ какую-то дѣтскую, сыновнюю привязанность. Онъ сочувствовалъ принципамъ, заявленнымъ въ 1789 году, и когда, послѣ ужасовъ террора и военнаго деспотизма Наполеона, эти принципы легитимировались, вошли въ политическую практику и были освящены реставраціей, тогда онъ счелъ себя обязаннымъ выступить на общественное поприще. Онъ внутренно, субъективно переживалъ всѣ фазисы реставрированной монархіи, дѣлилъ съ нею горе и радость, счастье и невзгоду, служилъ ей вѣрно, преданно, и до конца жизни сохранилъ въ ней какое-то суевѣрное благоговѣніе. Теперь, когда политическая близорукость Карла X и его министровъ увлекла ихъ къ погибели и новая династія вступила на престолъ Франціи, Ройе-Колляръ былъ не въ силахъ перенести на нее ту благоговѣйную преданность, какую питалъ онъ къ старшей линіи. Онъ признавалъ необходимость іюльскаго переворота, онъ соглашался съ тѣмъ, что восшествіе на престолъ Лудовика-Филиппа было единственнымъ шансомъ спасенія для страны, поставленной между неисправимой ретроградностью Карла X и революціонными инстинктами демократической партіи; онъ искренно и добросовѣстно далъ присягу Лудовику-Филиппу, и желалъ всякаго успѣха новому правительству; но, на дѣлѣ, онъ оставался безучастнымъ зрителемъ совершившихся событій. Духовная связь, соединявшая его съ монархіей Лудовика XVIII и Карла X была порвана перемѣною въ личномъ составѣ правительства. Іюльская монархія была для него дорога и священна, какъ принципъ, какъ хартія; но, какъ мы сказали уже, онъ не могъ питать къ ней субъективной, непосредственной симпатіи. Онъ даже какъ будто сталъ холоднѣе къ прежнимъ друзьямъ своимъ, которые теперь явились въ главѣ правительства. Отношенія его къ Гизо стали нѣсколько натянуты; онъ иногда слишкомъ явно показывалъ полное равнодушіе къ успѣхамъ своего стараго друга. Можетъ быть, къ этимъ отношеніямъ примѣшалось горькое, раздраженное чувство, которое мы боимся назвать по имени, и которое очень извинительно въ человѣкѣ, такъ плохо вознагражденномъ за свою долголѣтнюю службу. Какъ бы ни была высока нравственная чистота Ройе-Колляра, необходимо принять въ соображеніе, что, съ практической точки зрѣнія, его политическая карьера рѣшительно неудалась. Преданный тѣломъ и душою старой династіи, пожертвовавшій для нея всѣми силами своего разносторонняго ума, онъ не получилъ отъ нея ничего; теперь, когда эта Династія была низвергнута, дорога передъ нимъ окончательно закрылась... Щекотливое нравственное чувство, которое тѣмъ болѣе слѣдуетъ уважать въ Ройе-Коллярѣ, что оно рѣзко противорѣчитъ политической безнравственности французовъ, не позволило ему искать милостей у новой династіи, и онъ рѣшился остаться пасивнымъ лицомъ къ кругу товарищей, на которыхъ, съ своей точки зрѣнія, онъ имѣлъ право смотрѣть, какъ на политическихъ ренегатовъ. Понятно, что при такихъ условіяхъ Ройе-Колляръ не могъ избѣжать нѣкотораго нравственнаго раздраженія, которое сказывается во многихъ его рѣчахъ и письмахъ той эпохи, и еще болѣе въ его отношеніяхъ къ правительству.
Слѣдующій отрывокъ изъ рѣчи къ избирателямъ всего лучше покажетъ намъ, какъ соединялось у Ройе-Колляра чувство долга и вѣрности присягѣ съ какою-то недовѣрчивостью къ новому правительству, и какъ относился онъ самъ къ іюльскому перевороту.