"...Мы видѣли, какъ старая монархія были низвергнута внезапною, хотя и предвидѣнною, революціей. Вы не ожидаете отъ меня, конечно, чтобъ я сталъ обвинять ее за ея ошибки, или издѣваться надъ ея несчастіемъ. Революціи, мы это знаемъ по опыту, дорого продаютъ обѣщанныя ими выгоды. Потомству судить, былъ ли нынѣшній переворота неизбѣженъ, и могъ ли онъ совершиться при другихъ условіяхъ; для насъ же, людей настоящаго, онъ совершился. Явилось новое правительство, принятое Франціей, признанное Европой; оно имѣетъ самое могущественное имя -- имя необходимаго. Этимъ опредѣляется долгъ каждаго. Мы призваны утвердитъ, укрѣпить народною силою это, слабое еще, правительство -- нашъ послѣдній оплотъ противъ анархіи и деспотизма. Все прочее -- второстепенно. Вы видите, династіи исчезаютъ, правительства мѣняютъ принципы и формы, противоположныя мнѣнія господствуютъ и падаютъ поочереди; но надъ всѣмъ этимъ паритъ вѣчный, державный вопросъ -- вопросъ порядка и анархіи, добра и зла, свободы и рабства Въ эту сторону, гг., должны быть направлены всѣ наши усилія."

VI.

Мы не будемъ слѣдить за всѣми подробностями политической дѣятельности Ройе-Коллара въ послѣдніе годы его жизни: она представляетъ мало замѣчательнаго. Всего пять или шесть разъ всходилъ онъ на трибуну въ этотъ періодъ, и хотя палата слушала его съ привычнымъ вниманіемъ, но слово его не имѣло уже той власти надъ умами, какою пользовалось оно въ два предшествовавшія царствованія. Все говорило Ройе-Колляру, что время его прошло, что наступилъ чередъ новымъ людямъ, новымъ идеямъ, новымъ общественнымъ силамъ. Онъ сознавалъ себя чужимъ среди новаго поколѣнія, выдвинутаго іюльскою революціей; дряхлый восьмидесятилѣтній старикъ, онъ былъ, среди новыхъ дѣятелей, любопытнымъ остаткомъ вѣка, давно отжившаго и забытаго, представителемъ старины, которая начинала уже утрачивать свой смыслъ для молодаго поколѣнія. Люди прошлаго и люди настоящаго перестали понимать другъ друга; взаимная связь двухъ эпохъ порвалась, и Ройе-Колляръ безропотно покорился своей участи. Онъ почти отказался отъ участія въ дѣлахъ правленія; онъ сосредоточился въ самомъ себѣ, въ мірѣ дорогихъ для него воспоминаній. Мало оставалось уже въ живыхъ людей, въ кругу которыхъ протекла его молодость; два-три лица, такіе же, какъ и онѣ, чужеземцы въ новой Франціи, изрѣдка раздѣляли его уединеніе и доставляли ему сладостную отраду переноситься навремя въ прошедшее, которое онъ любилъ и помнилъ... Грустное, меланхолическое чувство, чувство безропотной скорби слышится во всѣхъ его письмахъ этой эпохи. Съ какой-то старческой болтливостью разсказываетъ онъ въ нихъ о своихъ ежедневныхъ занятіяхъ, вспоминаетъ прошлое и груститъ о настоящемъ. "Я чувствую, писалъ онъ въ 1833 году, что я уже не отъ міра сего; только прошедшее занимаетъ меня, потому что я знаю его, и нахожу въ немъ обильный матеріалъ для размышленія. Съ настоящимъ ничто не соединяетъ меня." Надо прибавить къ этому грустному признанію, что Ройе-Колляръ не понималъ настоящаго. Дѣйствительно, въ послѣдніе годы его жизни положеніе дѣлъ мало походило на то, съ чѣмъ привыкъ онъ встрѣчаться въ эпоху реставраціи. Затрудненія, которыя предстояло преодолѣть Лудовику-Филиппу, далеко превосходили все то, что страшило министровъ Лудовика XVIII и Карла X. Въ эпоху реставраціи опасность грозила или со стороны либеральной партіи, съ которой всегда можно было примириться, или со стороны буржуазіи, которая всегда готова была идти на сдѣлку; въ царствованіе Лудовика-Филиппа обстоятельства перемѣнились. Буржуазія, достигшая своей цѣли іюльскимъ переворотомъ и захватившая въ свои руки правленіе, сама скоро была поставлена въ осадное положеніе. Противъ нея выступила новая сила, существованія которой до той поры почти и не подозрѣвали, и которая, направляемая искусною рукою соціалистовъ, скоро оказалась достаточно сильною, чтобъ ниспровергнуть и монархію, и буржуазію. "Задѣльная плата рабочихъ, говоритъ Даніель Стернъ, сильно поднятая конкурренціею фабрикантовъ, привлекла огромную часть сельскаго населенія въ большіе мануфактурные центры и усилила донельзя производительность. Потребленіе оказалось вскорѣ далеко ниже этой напряженной дѣятельности производительныхъ силъ. Несоразмѣрность между запросомъ и предложеніемъ стала очень чувствительна; рынокъ переполнился, равновѣсіе было нарушено. Иностранная конкурренція и внутреннее соперничество между содержателями фабрикъ и рабочими привело, въ одно и то же время, къ застою въ промышлености и къ пониженію задѣльной платы. Кризисы, сначала періодическіе, сдѣлались постоянными. Ожесточенная борьба завязалась. Слѣдствіемъ ея былъ новый видъ нищеты, которая, поражая самый дѣятельный, смышлёный и энергическій класъ населенія, судорожно бросала его отъ страданія къ мятежу, отъ мятежа къ нуждѣ, отъ нужды къ пороку, отъ порока къ такому состоянію, въ которомъ не было уже ничего человѣческаго." Этого новаго явленія івъ экономической и общественной жизни Франціи не понялъ Ройе-Колляръ, хотя понимали его тогда уже многіе. Парламентскія распри, (борьба партій, измѣнившаяся политика доктринёровъ -- все это было одинаково чуждо и незнакомо Ройе-Колляру. Онъ не понималъ политики Гизо, не понималъ, что она была продиктована условіями времени, и считалъ ее чѣмъ-то произвольнымъ, предвзятымъ. Преобладаніе буржуазіи въ палатѣ онъ объяснялъ ребяческимъ желаніемъ французовъ испробовать правительственныя способности сословія, неигравшаго до сихъ поръ большой политической роли; экономическое и соціальное могущество буржуазіи и явившаяся, вслѣдствіе того, потребность политическаго преобладанія ускользали онъ вниманія Ройе-Колляра. Еще менѣе, разумѣется, было доступно его пониманію явленіе пролетаріата, на которое мы только что указали словами Даніеля Стерна. Изъ всего этого самъ собою вытекаетъ отвѣтъ на вопросъ: могъ ли, долженъ ли былъ Ройе-Колляръ принимать участіе въ политической дѣятельности?

"Я старѣюсь, писалъ Ройе-Колляръ въ 1839 году, и все болѣе и болѣе удаляюсь отъ общественныхъ дѣлъ, которыя въ мои лѣта не представляютъ ни интереса, ни цѣли (?). Если я засѣдаю еще въ палатѣ, то потому только, что меня туда посылаютъ, и что при обстоятельствахъ послѣднихъ выборовъ отказъ былъ бы невозможенъ." Въ слѣдующемъ году, Ройе-Колляръ послалъ подпрефекту марнскаго округа письмо, въ которомъ просилъ его извѣстить избирателей, что преклонныя лѣта принуждаютъ его навсегда отказаться отъ участія въ дѣлахъ правленія.

Итакъ, сессія 1839 года была послѣднею, въ которой засѣдалъ Ройе-Колляръ; съ этого времени, онъ отказался отъ всякой политической дѣятельности. Это не значитъ, однако, чтобъ онъ впалъ въ совершенное бездѣйствіе: трудъ былъ потребностью его серьёзной натуры, и принужденный отказаться отъ засѣданій въ камерѣ, онъ обратился къ занятіямъ наукою. Онъ сталъ чаще посѣщать академическія конференціи, сталъ дѣятельнѣе слѣдить за текущей литературой. Замѣчательнѣйшія явленія въ ученомъ мірѣ всегда обращали на себя его вниманіе.. Въ особенности поразила и обрадовала его "Демократія въ Америкѣ" Токиплля, произведшая неописанный фуроръ во французскомъ обществѣ и увѣнчанная академической преміей. Ройе-Колляръ такъ былъ восхищенъ ею, что пожелалъ непремѣнно познакомиться съ авторомъ, и первая же встрѣча искренно подружила его съ нимъ. Въ книгѣ Баранта есть нѣсколько писемъ Ройе-Колляра къ Токвиллю, въ которыхъ довольно ясно обрисовываются ихъ взаимныя отношенія. Замѣчательно, что Ройе-Колляръ старался отклонить Токвилля отъ литературной дѣятельности и увлечь его на политическое поприще, которое онъ считалъ самымъ высокимъ изъ всѣхъ. "Успѣхъ, жажда котораго васъ мучитъ -- писалъ онъ автору "Демократіи" {Можетъ быть не всѣмъ извѣстно, что Токвилль былъ очень самолюбивъ и чувствителенъ ко всякаго рода успѣхамъ, Еще очень молодымъ человѣкомъ, онъ писалъ къ одному своему другу: "во мнѣ есть потребность первенствовать, которая будетъ жестоко тревожить меня во всю жизнь".} -- не есть успѣхъ литературный: вы должны дѣйствовать и на людей, управлять имъ мыслями, чувствами.-- Это дѣло государственныхъ людей, благодѣтелей человѣчества; оно достойно васъ, потому что ваша душа такъ же возвышенна, какъ и вашъ умъ."

Въ послѣдніе годы своей жизни, Ройе-Колляръ, отъ природы проникнутый глубокимъ религіознымъ чувствомъ, сдѣлался еще набожнѣе. Его спиритуальная натура, строгое католическое воспитаніе, примѣръ матери и фамильныя преданія, все это имѣло сильное вліяніе на развитіе въ немъ религіозныхъ наклонностей. Онъ воспитывалъ своихъ дѣтей въ строго-католическомъ духѣ; образъ его жизни и обстановка, какою окружилъ онъ себя въ своемъ домѣ, были таковы, что самый придирчивый патеръ не могъ бы сдѣлать ему никакого замѣчанія. Всѣ внѣшнія, обрядовыя обязанности католика исполнялъ онъ съ самою строгою пунктуальностью. Совѣсть его была чиста; честность и благородную прямоту его характера признавали всѣ. Достигнувъ глубокой старости, чувствуя приближеніе смерти, онъ все болѣе и болѣе поддавался вліянію католической набожности. Въ его религіозныхъ убѣжденіяхъ явилась нѣкоторая нетерпимость, которой онъ не зналъ прежде, и которая вполнѣ высказалась въ его жолчной рецензіи на книгу Эмё-Мартена, авторъ которой расходился съ догматами католической церкви. Въ 1843 году, когда, послѣ извѣстной, надѣлавшей много шуму, исторіи Мишле и Кин е, парижскій университетъ вступили въ открытую борьбу съ іезуитами, Ройе-Колляръ принялъ сторону послѣднихъ и отозвался о нихъ съ безграничными похвалами. За эти печальныя заблужденія нельзя, кажется, безусловно обвинять Ройе-Колляра: въ нихъ отразились преданія другой эпохи, другихъ нравовъ; въ нихъ обнаружилось вліяніе іезуитскаго воспитанія, даннаго ему матерью. Къ чести его, должно прибавить, что подобныя крайности очень рѣдко проявлялись въ немъ внѣшнимъ образомъ:онъ хранилъ свои религіозныя убѣжденія въ собственной совѣсти и не любилъ дѣлиться ими даже съ самыми близкими друзьями, какъ бы боясь не найти въ нихъ отвѣта и сочувствія.

Въ 1844 году Ройе-Колляръ былъ сильно болѣнъ, но старался скрыть опасность отъ себя и отъ другихъ."Я здоровъ, насколько это возможно въ моемъ возрастѣ,-- писалъ онъ тогда къ Баранту; лихорадка не возвращается.-- Я читаю, учусь; надняхъ бросилъ Гомера и принялся за Ѳукидида. Я получилъ два или три письма, очень интересныя. Мнѣ кажется, что необыкновенный пріемъ, сдѣланный королю въ Англіи, есть неболѣе, какъ временная поддержка министерству; я остаюсь тѣмъ же, чѣмъ былъ прежде -- неспокойнымъ." Въ слѣдующемъ году, болѣзнь его усилилась. Чувствуя приближеніе смерти, онъ отправился къ себѣ на родину. Жители Шатовьё, его родоваго помѣстья, предупрежденные о его пріѣздѣ, толпами вышли къ нему навстрѣчу. "Я хочу умереть посреди васъ", сказалъ онъ имъ. Затѣмъ, оставшись наединѣ съ священникомъ, онъ продолжалъ:-- Я пріѣхалъ сюда умереть. Передъ отъѣздомъ, я сдѣлалъ всѣ нужныя распоряженія, я привелъ въ порядокъ свою совѣсть. Я лучше желаю лежать на кладбищѣ въ Шатовьё, чѣмъ въ Парняіѣ, гдѣ меня похоронили бы съ пышной церемоніей. Впрочемъ, не мое дѣло, какъ меня будутъ хоронить; мое дѣло умереть какъ слѣдуетъ, и въ этомъ я разсчитываю на вашу помощь." Священникъ старался отклонить его мысли отъ смерти, говоря, что онъ казался довольно бодрымъ послѣ дороги. "Я вполнѣ понимаю свое положеніе, отвѣчалъ Ройе-Колляръ, я не могу, не хочу себя обманывать." Дѣйствительно, на другой же день оказались всѣ симптомы неизлечимой болѣзни. Докторъ понялъ, что всякая помощь будетъ безполезна. Ройе-Колляръ причастился и благословилъ своего внука. "Будь христіаниномъ, сказалъ онъ ему:-- этого мало -- будь католикомъ." Затѣмъ, до послѣдней минуты, больной сохранялъ полное присутствіе духа и съ геройскою твердостью и безропотностью переносилъ страданія предсмертной агоніи. Испуская послѣдній вздохъ, онъ приложилъ къ губамъ распятіе и благоговѣйно поцаловалъ его.

Тѣло Ройе-Колляра было положено на родномъ кладбищѣ, и на могилѣ, согласно его желанію, былъ воздвигнутъ мраморный памятникъ, такой точно, какой былъ поставленъ на могилѣ его дочери, пережитой имъ нѣсколькими годами.

Блистательныя почести были возданы Ройе-Колляру по его смерти. Совѣтъ парижскаго университета пожелалъ украсить его портретомъ залу своихъ засѣданій. Статуя Ройе-Колляра была воздвигнута на городской площади въ Витри, и академія, которой Колляръ былъ членомъ, послала отъ себя торжественную депутацію присутствовать при открытіи этого памятника. Ремюза, занявшій мѣсто Ройе-Колляра въ академіи, произнесъ обычную похвальную рѣчь въ честь покойника. Общественное мнѣніе единодушно заявило свое глубокое уваженіе и сочувствіе высокимъ нравственнымъ качествамъ человѣка, умѣвшаго пройти свою политическую карьеру съ чистою совѣстью и незапятнаннымъ именемъ.

-----