II.

ТОКВИЛЛЬ.

Внутренняя жизнь народовъ нерѣдко даетъ мѣсто явленіямъ, трудно отливающимся въ извѣстныя типическія формы, трудно вяжущимся съ внѣшнимъ ходомъ событій -- явленіямъ, стоящимъ въ суммѣ историческихъ фактовъ, какъ будто одиноко, безъ всякихъ посредствующихъ звѣньевъ съ внѣшнимъ теченіемъ народной жизни. Такія явленія обыкновенно берутъ начало въ какомъ нибудь великомъ переворотѣ, потрясшемъ всѣ элементы народнаго быта, но затѣмъ развиваются уже автономически; сравниваемыя съ внѣшними проявленіями народной жизни, они подобны двумъ параллельнымъ теченіямъ, исходящимъ изъ одного общаго источника. Исторія представляетъ много подобныхъ явленій. Но самымъ рѣшительнымъ, самымъ вліятельнымъ изъ нихъ было то, которое совершилось на глазахъ нашихъ отцовъ, на рубежѣ XVIII и XIX столѣтій. Въ переворотѣ 1789 года ясно различаются двѣ параллельно развивавшіяся революціи: политическая и демократическая. Первая принадлежитъ къ области внѣшнихъ историческихъ фактовъ; вторая есть фактъ внутренній, нематеріальный, фактъ народной цивилизаціи. Демократическое движеніе, обнаружившееся въ концѣ прошлаго столѣтія и продолжающееся до-сихъ-поръ, исходитъ, безъ сомнѣнія, отъ политическаго переворота 1789 года; но разсматривать оба эти явленія, какъ одно, было бы крайне ошибочно. Симптомы историческаго процеса, подготовившаго демократическую революцію, обнаружились еще задолго до революціоннаго кризиса. Въ старой Франціи Лудовика XV аристократическое начало вовсе не было такой исключительной, всеподавляющей силой, какъ обыкновенно думаютъ. Рядомъ съ аристократіей рода и поземельной собственности существовала въ ту эпоху аристократія образованія и движимаго капитала, безсильная de jure, могущественная de facto. Эта вторая аристократія, исключенная изъ пользованія политическими правами, угнетаемая, пренебрегаемая, сосредоточила въ своихъ рукахъ промышленное богатство страны и управляла общественнымъ мнѣніемъ. Ничтожная по писанному праву, она на самомъ дѣлѣ, если не пересиливала, то во всякомъ случаѣ уравновѣшивала аристократію въ собственномъ смыслѣ; а гдѣ существуютъ двѣ, до такой степени различныя по своему характеру аристократіи, тамъ остается одинъ шагъ до демократіи. Такъ и случилось во Франціи. Политическій переворотъ 1789 года превратилъ ее въ демократическое государство, и съ-тѣхъ-поръ демократическія идеи, однажды проникнувъ въ общество, органически слились съ нимъ и устояли противъ всѣхъ потрясеній въ государственной жизни. Съ начала нынѣшняго вѣка, Франція испытала пять рѣшительныхъ переворотовъ: она была имперіей, конституціонной монархіей клерикально-аристократическаго характера, конституціонной монархіей въ духѣ буржуазіи, республикой, и, наконецъ, снова имперіей; пять разъ мѣняла она свою государственную оболочку, но въ теченіе этого времени ни разу не измѣнила своимъ демократическимъ идеямъ. Развитіе демократическихъ началъ, получившее первый толчокъ въ революціонную эпоху, продолжалось затѣмъ уже самостоятельно: оно въ себѣ самомъ находило пищу для дальнѣйшаго существованія. Демократія, то изгоняемая изъ государственной области, то снова допускаемая въ нее, утвердилась въ общественныхъ нравахъ, органически слилась съ жизнью общества. Правда, демократія во Франціи далеко не служитъ синонимомъ политической свободы, далеко не принимается въ смыслѣ правительственной формы; но въ этомъ-то и заключается условіе ея продолжительной живучести. Участь демократіи, существующей только въ конституціонной хартіи, то-есть демократіи, понимаемой въ смыслѣ правительственной формы, подвержена безпрерывнымъ испытаніямъ: она связана съ политической судьбой государства; она колеблется каждый разъ, когда какой нибудь переворотъ, какое нибудь потрясеніе угрожаетъ странѣ. Напротивъ того, демократическія идеи, проникнувшія въ общественное сознаніе, въ общественные нравы, укореняются въ нихъ такъ прочно, что самые рѣшительные кризисы, потрясая политическій бытъ страны, не одолѣваютъ ихъ упорной живучести. Примѣръ подобныхъ явленій представляетъ не одна Франція; какъ на примѣръ, можно указать на всѣ страны Западной Европы, которыхъ коснулось демократическое движеніе. Ошибаются тѣ, которые полагаютъ, что только въ Швейцаріи и Америкѣ слѣдуетъ искать демократію; непризнанная государственной конституціей, безъ кредита у правительства и у высшихъ классовъ общества, она, за немногими исключеніями, существуетъ почти повсемѣстно. Изгнанная изъ хартіи, она проникаетъ въ общественные нравы, въ общественную жизнь, въ сознаніе образованныхъ классовъ, въ понятія и привычки нарождающагося поколѣнія; она всасывается, мало-по-малу, въ народное воспитаніе, во всѣ части народнаго организма. Ускользающая отъ поверхностнаго взгляда туриста, она приковываетъ къ себѣ вниманіе болѣе опытнаго наблюдателя, и вызываетъ въ немъ цѣлый рядъ глубокихъ соображеній. Сами собою являются вопросы: какъ должно относиться къ этому всеобъемлющему демократическому движенію: страшиться или радоваться? Какая будущность ожидаетъ демократію въ смыслѣ правительственной формы, и демократію, существующую только въ общественныхъ нравахъ? Послѣдняя не должна ли неизбѣжно привести къ первой? Какое отношеніе существуетъ между демократіей и свободой? Первая не угрожаетъ ли послѣдней? Демократія, порабощая личность, не грозитъ ли переродиться въ деспотію? Демократическое стремленіе къ матеріальному благосостоянію не имѣетъ ли въ отдаленномъ результатѣ умственную и нравственную деморализацію?

Изслѣдованію всѣхъ этихъ вопросовъ посвятилъ свою жизнь писатель, признанный мнѣніемъ цѣлой Европы однимъ изъ первоклассныхъ публицистовъ Франціи. Удачно ли выполнилъ онъ эту трудную задачу, мы надѣемся показать въ предлагаемой характеристикѣ.

-----

Между различными замѣтками, разсѣянными въ бумагахъ Токвилля, находится слѣдующій афоризмъ: "Жизнь -- не удовольствіе и не горе, а важное дѣло, возложенное на насъ, и которое мы должны повести и окончить съ честью". Эти слова, которыя въ устахъ другаго звучали бы пошлою моралью, относительно Токвилля имѣютъ особенное значеніе. Но внѣшнимъ условіямъ своего рожденія и воспитанія, Токвилль принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые не имѣютъ надобности трудиться. Человѣкъ знатнаго происхожденія, съ обширными связями, съ хорошимъ, хотя и негромаднымъ, состояніемъ, онъ могъ бы безъ всякаго труда составить себѣ карьеру и жить, подобно тысячѣ праздныхъ аристократовъ, ничего не дѣлая, ни о чемъ не думая, наслаждаясь жизнью въ безпрерывной смѣнѣ удовольствій. Въ немъ не было также врожденнаго, неодолимаго призванія къ ученой дѣятельности, которое у другихъ замѣняетъ сознательное стремленіе быть полезнымъ членомъ общества и ослабляетъ такимъ образомъ нравственную заслугу труда. Ученая дѣятельность не была для Токвилля ни потребностью, ни наслажденіемъ: она составляла для него трудъ, положительный трудъ, къ которому онъ часто долженъ былъ себя приневоливать. Если онъ избралъ для себя поприще писателя, то это произошло прежде всего вслѣдствіе самоотверженнаго стремленія трудиться, и трудиться, естественно, въ той области, которая была для него наиболѣе доступна. Его литературныя произведенія представляютъ столько же трудъ великаго писателя, какъ и трудъ честнаго человѣка. Это -- не артистическая работа, выполненная но неодолимому внутреннему призванію, не ремесло, избранное для снисканія себѣ средствъ жизни, а доброе дѣло, добровольно возложенное на себя, плодъ глубокаго убѣжденія, что только полезная дѣятельность даетъ человѣку право жить. Вотъ характеристическая черта Токвилля, возвышающая его, надъ уровнемъ многихъ первоклассныхъ писателей и кладущая на его произведенія какой-то особенный, ему одному свойственный, въ высшей степени симпатическій отпечатокъ. Вотъ отчего, если вѣрить нашему личному впечатлѣнію, отъ каждой страницы Токвилля вѣетъ такимъ глубокимъ убѣжденіемъ, такою задушевною искренностью, такой честной, безкорыстной добросовѣстностью. Читая его, чувствуешь, что передъ вами не диллетантъ, и не ученый ремесленникъ, а человѣкъ, вполнѣ отдавшійся своему дѣлу и перенесшій на него тотъ глубокій, серьёзный взглядъ, которымъ старался постигнуть онъ задачу жизни; Въ этомъ условіи заключается объясненіе всѣмъ знакомой, чарующей прелести, которой проникнуты труды Токвилля.

Обстоятельства первыхъ лѣтъ жизни Токвилля были направлены къ тому, чтобы воспитать въ немъ честнаго человѣка и посредственнаго, даже плохаго литератора. Отецъ его, графъ Токвилль, авторъ двухъ, не особенно замѣчательныхъ, произведеній: "Философская исторія царствованія Лудовика XV", и "Взглядъ на царствованіе Лудовика XVI", въ то время не выступалъ еще на литературное поприще. Аристократъ съ поверхностнымъ образованіемъ, онъ пренебрегалъ воспитаніемъ сына, не позаботился даже познакомить его съ языками; но это былъ человѣкъ, одаренный необыкновенными нравственными качествами. "Мой добрый, дорогой отецъ -- писалъ Токвилль вскорѣ послѣ его смерти одному изъ друзей своихъ -- оставляетъ по себѣ пустоту, которая, кажется, увеличивается съ каждымъ днемъ.

Вы видѣли его ласковость, его нѣжность; эти качества, поражавшія постороннихъ, относительно сыновей обращались у него въ безпредѣльную снисходительность, въ материнскую нѣжность, въ постоянную, трогательную заботливость о всемъ, что могло до насъ касаться. Его чувствительность, вмѣсто того, чтобъ ослабѣвать, возрастала съ годами, чего я не встрѣчалъ ни въ комъ, кромѣ него. Онъ всегда былъ добръ, но старѣясь, онъ сдѣлался лучшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Онъ и моя дорогая Marie (жена Токвилля) были единственными существами, глубоко привязывавшими меня къ жизни, и я содрогаюсь до глубины души при мысли, что теперь мнѣ остается только одно изъ нихъ. Я видѣлъ въ моемъ отцѣ то, чего не видалъ еще ни въ комъ: полную вѣру, присутствовавшую ежеминутно въ малѣйшихъ его дѣйствіяхъ, и примѣшивавшуюся, никогда не стремясь обнаружиться, ко всѣмъ его мыслямъ, чувствамъ и поступкамъ; религію, не только вліявшую на его вѣрованія, по безпрерывно улучшавшую все, во что только она входила". Такой человѣкъ, очевидно, долженъ былъ имѣть сильное и благотворное вліяніе на впечатлительную натуру мальчика. Токвилль самъ сознается, что онъ былъ обязанъ своему отцу болѣе, чѣмъ жизнью: онъ былъ обязанъ ему своимъ нравственнымъ развитіемъ, чувствомъ чести, сознаніемъ долга, суровою добросовѣстностью и нѣжною, открытою впечатлительностью.