"Странно, что он не подливает мне вина", -- в свою очередь удивлялся Толичеев.
-- Вот, вы не стараетесь подпоить меня. Вы догадались, что это не удастся. Приятно иметь дело с умным человеком, -- сказал он.
Иван Алексеевич улыбнулся, но сейчас же сделал серьезное лицо.
-- Вы уверены, что я все еще добиваюсь, как узнать ваше настоящее имя? -- произнес он безразличным тоном. -- Нам нет времени заниматься пустяками. Когда-нибудь все откроется само собою.
Он расплатился, и оба вышли.
Движение на улице заметно усилилось. Это раздражало Толичеева. Он шел нахмуренный и нарочно не обращал внимания на сновавшую по панели толпу, праздная суетливость которой возбуждала в нем злость. Невеселые глаза его рассеянно скользили по окнам магазинов.
Вдруг он остановился, точно замер на месте.
За широким зеркальным стеклом блистала и пестрела выставка музыкальных инструментов. Сверкала полированная медь духовых труб, темнело дерево фисгармоний, белело серебро и слоновая кость отделки. А в углу скромно и будто таинственно выглядывала из футляра маленькая, старая, потемневшая скрипка -- очевидно, один из редких экземпляров прошлого века.
Толичеев на минуту совсем забыл и про Ивана Алексеевича, и про свое положение, и про все, что каждый день неотступно стояло в его мыслях. Приникнув лицом к стеклу, он глядел на чудесную скрипку, всматриваясь в ее на диво выточенные формы и в темноватые пятна на дереве, свидетельствовавшие о ее благородной старости.
"В таком же роде, как была моя, но в тысячу раз лучше", -- мелькало в его уме.