Тут молодого Воробыша словно взорвало. Он так закричал, что все гнездо затряслось.
-- Отменная профессия, нечего сказать, милая профессия. Вить, строить гнезда, чтобы в них жили другие? Мотаться, таскать соломинки под палящим зноем солнца, переплетать их, следить, чтобы все вышло по-мастерски, а потом впустить туда важных бар, которые мне бросят в награду червячка? Даже наесться нельзя, голодным останешься. Надоели мне эти важные баре: ласточки с их вековечным фраком и овсянки с золотыми украшениями. И как они с такими, как мы, обращаются? С какой гордостью и презреньем! Они ругают меня. Будет с меня, я ничем не хуже их, а может и лучше.
Мать-Воробьиха вся съежилась от ужаса, а отец-Воробей так надулся, что казалось, вот-вот он лопнет. Он во весь голос закричал:
-- Молчи, ты, выродок. Ты говоришь совсем, как коммунист. Не забывай, что я председатель воробьиной общины, и мой сын не смеет посягать на существующий строй!
-- Да, да, -- простонала и мать-Воробьиха -- что, если все это услышат соседи? Ужасно.
Молодой Воробыш дерзко расхохотался, сел на краешек гнезда и засвистал революционную песню.
Отец-Воробей торопливо поднялся и вполголоса пробурчал жене:
-- Смотри, угомони мальчишку. Мне надо уходить, нынче заседание музыкального певческого союза. -- И он улетел, даже не оглянувшись на беспутного сына.
Мать-Воробьиха глубоко вздохнула и спросила жалобным голосом:
-- Чего же ты, собственно, хочешь?