Моей любви, любви святой,
И прирасту к его могиле,
Могилы памятник живой.
Здесь - свойственные Одоевскому живые и своеобразные мысли. Вся земля - нам родная, потому что с нею смешались те, кто был нам друг и дорог. Земля вся - общая могила, и с землею мы вечно роднимся, ближе и ближе, не только в своей, но и в чужой смерти. "И прирасту к его могиле, могилы памятник живой": какой это прекрасный и глубокий образ! Мы, живые, - памятники мертвых. И многие из нас так прирастаю! к чьей-нибудь могиле, что самая жизнь наша становится только памятником последней - и жизнь свой смысл получает в смерти.
Но как ни хочет поэт прийти на могилу друга, он этого не может: он сам в гробу, т. е. в темнице, где "что год, что день, то связи рвутся". Вдвойне умирают для того, кто заключен. Одно - смерть близкого для свободных, другое - для заточенных. И потому всякая смерть мучительно говорит Одоевскому, что и сам он мертв. Вся природа лежит перед ним как "обширная гробница", а поля и горы - это "цепь развалин". Он объят темнотою, и свою сильную, местами прекрасную поэму о князе Васильке он сложил едва ли не потому, что в Васильке ослепленном нашел созвучие собственной темноте и тишине. Обоим им русская судьба посулила и послала "черный путь". И поэт у дверей тюрьмы, как Васильке перед ослеплением, мог бы с тоской разлуки взглянуть на утреннюю зарю, "ясную предшественницу дня", невесту дня. Так хорошо описывает Одоевский солнце и прощание с ним:
Идет во всем величии жених (день)
За светлой, за краснеющей невестой:
Пылает солнце, неба исполин,
Живит весь мир, и пламенное око
Встречает взор прощальный Василька.