Ель рукавом мне тропинку завесила.
Ветер. В лесу одному
Шумно и жутко, и грустно, и весело...
Я ничего не пойму.
Для него знаменательно это недоумение перед тем, что творится кругом и в собственной душе, - как разобраться в этих волнах и волнениях, смутно идущих отовсюду, из средоточия сердца и из окрестностей мира? "В мирозданьи, куда ни обратись, вопрос, а не ответ". Я ничего не пойму...
В самом себе, в жизни он ничего не мог понять, как не понимают люди своих сновидений. Он творил во сне. Когда же непосредственное творчество его духа проходило через философию, через Шопенгауэра, когда он просыпался, тогда он уверял, что жизнь - сон. Мир ускользал от объяснения, оказывался непонятным, и оттого новое истолкование и оправдание получала вдохновенная несвязность Фета: миру непонятному довлеет невнятное.
Необъятный, непонятный,
Благовонный, благодатный
Мир любви передо мной.
Все - "только сон, только сон мимолетный". Мира в конце концов нет; природа как объект не существует. Единственная реальность - душа, эта великая сомнамбула, преданная вещим грезам. Душе снится вселенная. Вот, значит, откуда - мгновенья, неуловимое, бестелесное, вся эта воздушность Фета; вот почему и сам он "в этом прозрении и в этом забвении" несется как дым и тает невольно, - свиваются клубки жизненного дыма, и нежно вырисовываются из них очертания женских лиц, и тихой мелодией звучат едва слышные стихотворения: "арфа, ты, арфа моя тихоструйная". Или даже тонет в этом клубящемся потоке неопределенности сама любовь и женщина, - любовь наша "робкая и бедная". Там, где отдельные черты сливаются в мерцании общих далей, в одном космическом испарении, - там уже теряет свою важность и свой особый лик все человеческое: