Влюбленный, опьяненный, далекий от явственного слова, Фет не говорит, а бредит: "Эти звуки - бред неясный, томный звон струны". И отрадно ему оставаться в томной тайне, в томном бреде, не рассеивать его; "не стыжусь заиканий своих". Он не хочет сознания, боится его грубой точности и предпочитает жить на колеблющейся грани между светом души и ее тьмою - быть на рубеже небытия. Ему хорошо в бессознательном, в беспричинном, он не требует объяснения, - "зато ли, оттого ли", ему все равно. И потому Фету больше, чем другим поэтам, было бы неприятно приближение критики, сознания, конкретности. Его муза прошла "все ступени усыпленья", она дремлет теперь: на заре ты ее не буди. Сквозь сонный бред - его типичные стихотворения. Одно из них - молитва Морфею: поэт коснулся его целебного фиала, и вот уже объят сладостною ленью, и говорит во сне пленительные слова. Разбудите его, и тогда замолкнут его лучшие стихи, и тогда послышится рассудочная, невыносимо трезвая проза - отголосок Фета эмпирического, Шеншина, хозяйственного и консервативного помещика, на свою личную жизнь обрушившего всю ту материальность и жесткость, от которой он, во имя и для торжества эфирности, освободил свою поэзию.
В виде некоторого психологического курьеза отметим, однако, что иногда и в стихах Фета своеобразно сказывается его частная жизнь и физиономия: например, он прозаически, разбивая образ, выражается так, что "в грядущем цветут все права красоты", или что "день права свои утратил", или что "весна берет свои прав а", - не заронил ли этот юридический элемент в лирику Фета то чувство собственности, которым, говорят, в таком преизбытке обладал Шеншин?..
Итак, соловей боится слова, боится солнца: "Только что сумрак разгонит денница, смолкает зарей отрезвленная птица, и счастью и песне - конец". Утренняя заря отрезвляет; и при свете, при слове не бывает настоящего счастья. Ночь пьяна, заря трезва; слово трезво, молчание пьяно. Слово, навязчивое в своей определенности, зажигает какую-то лампу, вносит будящий свет, - а здесь хочется темноты или сумерек, хочется мерцания и молчания.
Во сне говорит Фет стихами или, по крайней мере, стихами припоминает то, что ему приснилось. Потому и лежит на его стихотворениях как бы тонкая вуаль, и все они - "словно неясно дошедшая весть"; они выступают из-под "дымки-невидимки" прошлого, точно осенило их платоновское воспоминание. Посетила муза угол поэта, и он обрадовался ей:
Дай руку. Сядь. Зажги свой факел вдохновенный.
Пой, добрая! В тиши признаю голос твой
И стану, трепетный, коленопреклоненный,
Запоминать стихи, пропетые тобой.
Он и запомнил. И теперь он повторяет нам то, что слышал некогда из божественных уст, теперь рассказывает нам этот дивный приснившийся сон, от которого остались только призрачные намеки - эти серебряные, серебристые, сквозистые стихи, или эти отдельные слова, которые ласкают душу веянием каких-то шелковых опахал. "Отрывистая речь" его музы создала бессвязное, непонятное; но это священная неясность Пифии, которая бредит в своем вещем сне, - а над нею, в таком же блаженном усыплении, в такой же истоме,
Как мечты почиющей природы,