И ржание купавшихся коней.
Но век наш - миг. И кто укажет ныне,
Где на песке ступала их нога?
Не ветер ли среди морской пустыни?
Не эти ли нагие берега?
Так все проходит, и "прибрежья, где бродили тавро-скифы, уже не те", но в вечности любви опять сливаются разлученные веками поколенья, и на те же. на прежние звезды смотрят и ныне любящие женские глаза. И ночью, космической ночью, все море насыщено тонкою пылью света. Бунин вообще верит солнцу и в солнце, в Бальдера своего; он знает, что неиссякаемы родники вселенной и неугасима лампада человеческой души. И даже когда мы сгорим, в нас не умрет наша вечная жизнь, и свет избранников, теперь еще "незримый для незрящих", дойдет к земле через много, много лет, подобно тому как звезды - неугасимый свет таких планет, которые сами давно померкли. И, может быть, не только избранники, но и все мы - будущие звезды. В самом деле, не кроткой ли и радующей звездою загорится в небе та, которая в "Эпитафии" говорит о себе: "я девушкой-невестой умерла... в апрельский день я от людей ушла, ушла навек, покорно и безгласно", или та, с кокетливо-простой "прической и пелеринкой на плечах", чей портрет - в часовенке над склепом и чьи большие ясные глаза, в раме, перевитой крепом, как будто спрашивают: "Зачем я в склепе - в полдень, летом"?..
Верный солнцу, уловленный его "золотым неводом", послушный природе, Бунин ей не противоборствует: весна говорит ему о бессмертии, осень навевает думы печальные. Он так чудно показал, что "опять, опять душа прощает промелькнувший, обманувший год". Душа прощает природе и судьбе. Невозможно противиться "томному голоду" и зову весны, светлому и нежному небу, которое что-то обещает, и бедное, доверчивое сердце человека опять ожидает ласки и любви, чтобы опять их не дождаться. У Бунина не только "душа на миг покорна", но и вообще он покорен мирозданью, хотя, в отдельные мгновенья, когда "восходит на востоке мертвец-Сатурн и блещет как свинец", у поэта возникают уже не благочестивые мысли о Творце-труженике, рассеивающем в мире "огненные зерна" звезд, а трепетное осуждение: "воистину зловещи и жестоки твои дела, творец!" Эта общая, лишь на минуты колеблемая покорность Бунина имеет свой источник в уже упомянутой способности его проводить хотя бы темные, грустные нити между собою и остальным, побеждать века и пространства. Так далеко, под Хевроном, вышел он из-под черной палатки, и душа его долго искала хоть единой близкой души в полумраке и повторяла "сладчайшее из слов земных - Рахиль!".
... Светили
Молчаливые звезды над старой
Позабытой землею... В могиле