Ставассер милый мой?
Что же, когда человек идет по жизни, а кругом него разверзаются могилы, то здесь ли не простить себе вздоха, слезы? Но нет - поэт спешит извиниться перед другом за свое излияние:
Прости мне, друг, прости...
Я больше наводить тоски тебе не буду
Непрошеной слезой,
И в воды быстрые закидываю уду,
На все махнув рукой.
Не это ли ключ к Майкову? быть может, то, что мы приняли за недостаток лиризма, - только душевная стыдливость, целомудренность внутреннего мира?
Утверждать это стихи Майкова не дают основания, и даже там, где они среди классических инкрустаций повествуют о чем-нибудь сердечном, о мятежном или эротическом, вы все же не верите их непосредственности, их происхождению из сердца; вам кажется, что он часто говорит "нарочно", и все эти Нины и Наины, которые будто ревнуют его одна к другой, сочинены, придуманы только ради стихотворения. Беспечность Италии, бешеная тарантелла, веселые Лоренцо - все это как-то ему не к лицу, не входит душевно в его душу. Не веришь его Нанне и Нине еще и потому, что этот слабый лирик вообще редко возвышается до естественных женских образов. Типично для него стихотворение "Сон в летнюю ночь", где описываются любовные грезы молодой девушки, и надо сказать, что местами оно нестерпимо своей банальностью, своей олеографичностью: этот юноша, который "влетел" к героине, "светел лицом, точно весь был из лунного блеска", эти "колоннады", которые приснились девушке, эти "пирамиды из роз", в которых "вереницы огней в алебастровых вазах светились"... В "Жреце" перед нами тоже - давно потускневший образ женщины-соблазнительницы: конечно, с обнаженными руками и плечами, "уста с пылающим дыханьем", и эта женщина прозаически восклицает: "Беги со мной! возьмем корабль"... Зато, впрочем, в "Неаполитанском альбоме", вообще неостроумном и свою главную героиню изображающем бледно, намечены сильными и красивыми стихами женственные чары, образ королевы Иоанны, -
И безумцев так и тянет