В стороне слышу карканье ворона,
Различаю впотьмах труп коня...
Погоняй, погоняй! тень Печорина
По следам догоняет меня, -
все-таки больше всего развертывается там не Кавказ лермонтовский, бурный и дикий, а Кавказ-быт. И спокойно совершал Полонский свою прогулку по улицам Тифлиса. Можно сказать, что Полонский Кавказ усмирил, покорил его, обезопасил.
Так же характерна для него форма и степень той отзывчивости, с которой он относится к политическим злобам дня - своего и чужого. Он откликается на них, но в своем ленивом и неуместном добродушии, в своей недеятельной доброте сам не хочет особенно разбираться в народных волнениях; ему только неприятно, что люди ссорятся, шумят, проливают кровь, а сам он, на правах поэта, не вмешивается и не имеет собственного, определенного мнения. Он вообще - человек и поэт без собственного мнения. Он не вождь, а ведомый.
И это тоже для него показательно, что, когда он приветливо и ласково отзывается о политических борцах, о жертвах общественной неправды, он преимущественно имеет в виду женщин; их замечает он, их славит, - именно женский подвиг дорог ему: сочетание силы и мягкости. И оттого - эти человечески драгоценные строки, за которые многое простится Полонскому: "что мне она, не жена, не любовница и не родная мне дочь", - это участие к девушке, проклятая доля которой спать не дает ему ночь; и оттого - сердечный рассказ о другой девушке, которую в 1871 году расстреляли на улицах Парижа: "дочь нужды, дитя народа", она, вся весенняя, так не хотела умирать в это весеннее утро, когда реяли голуби, - "о, как глупо умереть мне в эту чудную погоду"; и оттого - все другие его симпатические отклики на горе тружениц, ищущих, любящих. С другой стороны, свойственное ему отсутствие напряженности и энергии не делает и его шовинистских мотивов резкими и неприятными, каковы они, например, у Майкова.
Эта незлобивость Полонского тяготила его самого, и он, в противоположность Некрасову, славил озлобленного поэта, завидовал ему, хотел ожесточенья и гнева, - но их не дано было ему познать. Был он и сам сатирик, но не страстный. Любил он Гейне, видел те же романтические сны, что и он, те же похороны сердца, то же нереальное царство и мир, как огромный гроб с роскошно золоченой бляхой солнечного диска, - но Полонский был Гейне без его жала. И так до конца жизни остался он чужд повышенного строя, остался певцом духа уступившего, незлобного, но непригодного и к подвигу. Ласкающим шепотом своих листьев осина погружает в сон молодой героический дубок. "Я - точно личность без лица", - говорит Полонский. Он часто сам не знал, чего ему хотеть, к чему стремиться, и какой-то вялой, неуверенной поступью двигался по жизни.
Я сам не знаю, где я еду...
Но каждый путь ведет к концу.