Я, в эту ночь, исполнил честно:
С тобой я, как тебе известно,
До третьей стражи разделял
Твои, царица, вожделенья,
Как муж, я насыщал твой пыл.
Что-ж! Я довольно в мире жил...
Это забавное к а к т е б е и з в е с т н о (ну, еще бы неизвестно...) одно способно своим комическим и прозаическим штрихом перечеркнуть всю брюсовскую поэму. А штрих этот не единственный. Клеопатра "стучит" по кимвалу, когда эпикуреец Критон с высокой галантерейностью говорит ей: "хоть раз позволь взглянуть мне на божественную грудь", и он же произносит стишки: "пока они у двери, хоть поцелуй п о к р а й н е й м е р е". Если грудь царицы для Критона -- "божественная", то все ее тело -- "божеское": это видно из его слов, что он "лобзает, весь горя огнем" (горит он именно огнем, а не водою, как про Флавия мы читаем у того же обстоятельного автора, что он проходит, "в свое раздумье погруженный", именно в свое, а не в чужое), -- лобзает "святыни, спрятанные днем, и к а ж д ы й в о л о с б л а г о в о н н ы й на теле божеском твоем": неужели не пошлость -- эта детализация и эти "святыни", спрятанные под платьем? То, что у Пушкина было жутким и сосредоточенным сладострастьем, у Брюсова стало словоохотливым и противным разговором о сладострастии. И вообще к художественному сосуду Пушкина, хотя бы и незаконченному, Брюсов топорно приклеил нечто дешевое. Он к мрамору прибавил глину, матерьял "ручного труда"; дорогое и крепкое вино разбавил он словесной водою.
В сборнике "Семь цветов радуги", не обогащающем поэзии; автора новыми чертами, очень показательно уже самое обращение к читателям, предисловие, без которого вообще не обходятся слова Брюсова: "...В 1912 году автор полагал, что своевременно и нужно создать ряд поэм, которые еще раз указали бы читателям на радости земного бытия во всех его формах... Однако, лирический поэт лишь в некоторой степени властен избирать темы своих стихотворений... Главной и почти единственной темой лирических стихотворений остаются личные переживания, далеко не всегда: дающие те впечатления, которые мы, может быть, желали бы изведать... Автору казалось, что голос утверждения становится еще более своевременным и нужным после пережитых испытаний, что славословие бытия приобретает тем большее значение, когда оно прошло через скорбь... Все семь цветов радуги одинаково прекрасны, прекрасны и все земные переживания, не только счастие, но и печаль, не только восторг, но и боль". Какая во всем этом слышится непоэтическая рассудительность и нарочитость, какой планомерной и преднамеренной, и разлинованной оказывается хартия искусства! Автор полагал своевременным и нужным создать поэмы, еще раз указать читателям на радости земного бытия -- какой стиль!.. Не людей, а именно "читателей" видел перед собою Валерий Брюсов и благовременным почитал "указать" им, указательным пальцем, указкой поэзии дидактически "еще раз" обратить их внимание на "радости) земного бытия". Это, несомненно -- излишняя любезность по отношению и к читателям, и к радостям, потому что радости видны и близоруким, чувствуются сами собою, без вывески и постороннего содействия; да и читатели радоваться умеют сами. А Брюсов не столько радуется, сколько учит радоваться. Но ведь мы только что слышали из его же уст: "личные переживания далеко не всегда дают те впечатления, которые мы, может быть, желали бы изведать"; фраза эта немного темна, так как "личные переживания" и "впечатления", это -- одно и то же; во всяком случае, однако, и из слов Брюсова следует, что кто лично чего-нибудь не пережил, тот соответственных впечатлений не испытал, и, значит, ничье чужое, хотя бы и компетентное, указание на радость не обрадует безрадостного. Чтобы насытиться едой, необходимо "личное переживание". Далее, написать поэмы, говорить "голосом утверждения" и славословить бытие" "после пережитых испытаний" автор тоже признал "своевременным и нужным", -- а не то, чтобы ему попросту захотелось написать .поэмы, и не то, чтобы он просто и беззаветно утверждал и славословил, непосредственно и вольно, без охлаждающих умыслов и тенденций, без всяких соображений о том, нужно ли это и своевременно ли это. Наконец, едва ли правильно сближать "все семь цветов радуги" со "всеми земными переживаниями": среди семи цветов радующей радуги нет ни одного некрасивого и неприятного, а среди; "всех земных переживаний" встречаются и неприятности, -- не правда ли? Что радуга сплошь и сама по себе прекрасна, доказывать не приходится;; а с жизнью дело обстоит сложнее. И позволительно не верить Валерию Брюсову, что "прекрасны не только счастье, но и печаль, не только восторг, но и боль": настоящая, хорошая боль никакого удовольствия не доставляет и ничего прекрасного в себе не имеет, -- спросите, например, у тех, кому сделала больно война и революция. Когда кокетничают с болью и страданием, когда их не испытывают, а только пишут о них стихи, тогда, разумеется, можно с полной безопасностью провозглашать красоту боли, но перед лицом истинного горя -- какой грех и кощунство утверждать, что горе прекрасно! Другое дело -- не бояться боли, не робеть перед нею, мужественно ее переносить; светлый девиз Пушкина: "я жить хочу, чтоб мыслить и страдать" мало общего имеет с литературной идеализацией страдания, в которой всегда есть нечто от недоразумения или от неискренности; и "лучшим университетом", как известно, признавал Пушкин именно -- счастье.
Мы остановились на предисловии Брюсова потому, что он в самом деле отвечает сути большинства его новых стихов. По прежнему часто блещут они внешней печатью мастерства, но не имеют живой души и нервности; по прежнему начитанность в чужих поэзиях и в книгах вообще оставила на них свои нежеланные следы; попрежнему веет от них холодом внутренней прозы. Истинная поэзия -- неопалимая купина, зажженная рукою нечеловеческой; между тем у Брюсова -- только искусственная электрическая свеча, слишком явное порождение новейшей техники, Он не брезгает и словесными фокусами, не очень высокого порядка, -- вот, например, букве "эм" специально уделенное внимание:
Мой милый маг, моя Мария, --