А потомъ заговорилъ Васильковскій, — тономъ звонкимъ и дѣланно веселымъ.
— Нѣтъ, правъ я… Если я отвѣтственъ за погромы, то въ неменьшей мѣрѣ отвѣтственъ я и за землетрясеніе на японскомъ побережьѣ. Да… и оба вы — чудаки… Да… А евреи?.. Я скажу вамъ, дѣти мои, что нѣтъ на свѣтѣ публики болѣе живучей, чѣмъ евреи… Знаете ли вы, напримѣръ, дѣти мои, сію глубоко правдивую кантату:
Десять жиденятъ
Дружески ѣдятъ,
Жаль, одинъ-то другъ
Подавился вдругъ,
другой потомъ утонулъ, третій застрѣлился, четвертый огурцомъ зарѣзался, и такъ дальше… Цѣлыхъ девять еврейчиковъ погибло, остался одинъ. Одинъ!.. И все жъ таки, черезъ годъ, — глядь! — и ужъ снова
Десять жиденятъ
Дружески ѣдятъ…
— Константинъ!