— Уй-уй, какъ холодно! Какъ страшно холодно… Можно бы зайти въ «Англію» — вродѣ какъ будто поискать кого, — и пока что погрѣться; только вѣдь можно же прозѣвать нанимателя… Вотъ такъ на зло всегда выходитъ: сторожишь, какъ собака на цѣпи, цѣлую недѣлю, и не является никто, а на пять минутъ отойдешь — и со всѣхъ сторонъ народъ повалитъ… Надо терпѣть…
* * *
Въ началѣ десятаго на биржѣ появилась еврейка, въ казакинѣ, въ мужскихъ сапогахъ, и объявила, что ей нужны четыре извозчика, перевозить мебель. Мгновенно на нанимательницу накинулось человѣкъ двадцать, и гвалтъ на площади поднялся такой, какъ если бы кого-нибудь не фигурально только, а самымъ подлиннымъ образомъ рвали на куски. Лэйзеръ тоже полѣзъ было въ толпу, но двое здоровенныхъ дѣтинъ отбросили его прочь, и онъ, не смѣя уже возобновлять свою попытку, стоялъ позади всѣхъ и, подымая кверхѵ руки, задыхаясь, кричалъ:- вотъ я! вотъ я! Я поѣду, я!.. я!
Но еврейкой въ это время овладѣлъ Шлемка Гицель. Онъ схватилъ ее за поясъ и поволокъ къ своей телѣгѣ.
— Вамъ четырехъ извозчиковъ не надо, — гремѣлъ онъ, — будетъ съ васъ двухъ. Ѣду я и вотъ — мой товарищъ… Мы сдѣлаемъ по два конца.
— Да пустите меня… Не хочу въ два конца, это будетъ долго. Теперь дни короткіе. Я хочу все сразу забрать.
— Чего долго! Ничего не долго!.. Галопомъ поѣду… Садись на повозку, ну-ка!
— Да пустите! Постойте!
— Зачѣмъ стоять? Стоять некогда! Дни короткіе. Садись, балабуста, садись. Я-жъ и знакомый тебѣ, знаю, гдѣ ты живешь — на Рыбной улицѣ.
— Вовсе не на Рыбной, — на Узенькой.